Глава 1

20 декабря | 12:00

— Всё не могу налюбоваться почерком Хистории. — Сколько раз повторять, хватит сохнуть по замужней женщине. Это отвратительно. — Сказал тот, кто вечность торчит перед зеркалом, пытаясь поправить прическу. Ради кого прихорашиваешься, Жан? — Пик глянула на парня сомнительно. — Ради дорогих читательниц учебников истории, — с ехидной улыбкой проговорил Жан. — А точно не для энциклопедии по лошадям? — В который раз жалею, что ты теперь не сдохнешь пораньше. Перепалку Райнера и Жана прервал скрип двери каюты. Внутрь вошла Энни. — Уже видно берег, — коротко отозвалась девушка, не садясь за стол. Она подошла ближе, отдала Армину какой-то конверт, а затем отошла к углу помещения, занимая позицию, с которой могла видеть всех. — Армин, думаешь, нас примут нормально? Может, жители Парадиза, Марлии и ближайших стран нас и приняли, но… они? — Энни, пускай и не допустила яркой эмоции на лице, говорила неуверенно, отражая настроение всей команды. Она озвучила вопрос, который не решалась задать вся делегация своему командиру. — Спокойно, Энни, не нагнетай. Хизуру передала мне некоторые важные данные о восточных державах. Всё должно пройти хорошо. Раз Хизуру на нашей стороне, восточным странам будет проще нас принять. — Разве? Армин, по-моему, Хизуру перед отплытием сказала, что у них не особо позитивные представления об эльдийцах. Особенно с Парадиза, — отозвался наконец Конни, отлипая от вида моря за стеклом и поворачиваясь к компании. — Более того, Хизуру Парадиз интересен только потому, что они занимаются техникой, и им нужны ресурсы, — Райнер поддержал слова Конни. — Ну и Микаса отказалась уезжать с Парадиза… Восточные страны ничто не держит, и глобальных интересов у них нет. Не так ли? — Кхм. Если они согласились на переговоры, значит, им что-то всё-таки нужно, так? К тому же нам нужно просто показать себя вежливо. Мнение будет формироваться исходя из нашего вида. Они находятся дальше Хизуру, до них доходят только слухи. Если всё правильно обернём, то проблем не будет. Тишина, последовавшая за его словами, была красноречивее любого возражения. Армин тяжело вздохнул и встал из-за стола. — Через 40 минут отходим. Будьте готовы, — более строго проговорил он, уходя из общей каюты к себе.

...

У себя в каюте Армин стоял перед столом, глядя на карту. Его плечи были неестественно прямыми, а пальцы слегка подрагивали, сжимая столешницу. Он не заметил, как Энни вошла в каюту и изучающе смотрела на него. Её голубые глаза скользнули от кипы бумаг на столе к его дыханию и напряжённой линии челюсти. Его взгляд был прикован к карте, утыканной флажками и пометками. Леонхарт прекрасно видела всё, словно чувствовала вес каждого символа, который давил на него. Дальние восточные державы были для них загадкой, которую предстояло разгадать дипломатической хитростью. Информация от Хизуру была бесценна, но отрывочна, словно страницы, вырванные из древнего манускрипта. Она давала ориентиры — но не гарантии. Жан и Райнер с их бесконечными спорами были островком нормальности в этом море неопределённости, и Армин был им за это благодарен. Они держались. А он должен был держать в голове всё остальное. Каждый возможный исход, каждую реакцию, каждую культурную тонкость. Его пальцы снова задрожали, и он сжал их в кулаки. Мысли метались: протоколы встреч, исторические прецеденты отношений с эльдийцами, экономические интересы, которые стоило бы осторожно нащупать. «Если правильно обернём всё», — так он сказал своим ребятам. Но что, если не обернут? Что, если за вежливыми улыбками скрывается холодное безразличие или, что хуже, уже укоренившаяся ненависть к ним? Армин на мгновение представил лицо Эрена — решительное, свободное, сильное. Теперь всё было на них. Не дать пропасть его жертве… свобода народа зависела от слов, от взглядов, от тонкостей, о которых они даже не знали полностью. — Арлерт. Он вздрогнул, словно его окликнули из ледяной воды. Повернувшись, он увидел Энни, стоящую в дверном проёме. Она вошла бесшумно и теперь изучала его тем проницательным, ничего не упускающим взглядом. — Да, Энни? — его собственный голос прозвучал чужим, натянутым. — Твоё «если» всех напрягает. И тебя, похоже, тоже. Её слова были прямыми, как всегда. Энни не спросила «всё ли в порядке» — она и так знала. Армин хотел было возразить, найти логичное объяснение, но она уже сделала шаг вперёд. Её движение было размеренным, уверенным. Затем её рука коснулась его спины, проведя по ней лёгким, почти невесомым движением. Армин замер — настолько непривычным был этот жест от неё. Прикосновение было не ласковым, а оценивающим, будто она проверяла степень напряжения. — Слишком много нюансов, — выдохнул он наконец. — Не хочу нагнетать вам, лучше идти с позитивным настроением… но я не во всём уверен. Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. В её глазах — ни жалости, ни тревоги. Только ясное понимание. — Воротник задрался, — вдруг сказала она, и голос стал мягче. Не дожидаясь его реакции, Энни сократила расстояние. Армин замер. Её пальцы — ловкие, точные, привыкшие к боевым приёмам — теперь осторожно поправляли воротник его парадной рубашки. Едва касаясь его кожи у шеи, она расправляла ткань так внимательно, будто приводила в порядок снаряжение перед боем. От этого движения по Армину прошла волна тепла. — Весь мир на плечах, а за собой следить забываешь, — сказала девушка ровно, но в словах слышалась лёгкая ирония. — А ещё что-то ребятам про первое впечатление рассказываешь. Он улыбнулся — искренне, почти облегчённо. — Спасибо, — тихо сказал он. Энни определённо переводила его мысли с глобального на земное — и это работало. Он снова посмотрел на неё — и заметил. — Кстати… у тебя непривычный вид. Официальный, конечно, но… волосы распущены, — сказал он, пытаясь звучать безэмоционально, но голос дрогнул. Хотелось коснуться светлых прядей, мягко падавших ей на плечи. Энни хмыкнула и привычным жестом заправила прядь за ухо. — Единичный случай. Пик сказала, так будет лучше по протоколу для восточных стран. Формальный женский стиль для переговоров… — она скривилась. — Крайне непривычно. И непрактично. Они путаются постоянно. Контраст её внешнего вида и её недовольства этим видом вызвал у Армина тёплое, неловкое чувство. Он сказал раньше, чем подумал: — Тебе очень идёт. Сразу после этого Армин почувствовал, как лицо заливает жар. Он спешно попытался исправиться: — То есть… это выглядит… соответственно случаю! Я это имею в виду… Он замолк, понимая, что лишь усугубляет. Но в этот момент сверху раздался звон корабельного колокола. Энни бросила короткое: — Пойду посмотрю. И исчезла из каюты, оставив Армина один на один со своим смущением.

...

Деревянный настил пирса, массивный и прочный, слегка пружинил под ногами. Каждый шаг отдавался глухим, уверенным стуком, утверждая реальность этого нового мира. Воздух обволакивал плотной, насыщенной смесью запахов, и Армин, делая первый шаг от сходни, невольно задержал дыхание, анализируя их, как стратегическую карту. Соленый океанский бриз отступал, его место занимал сложный, теплый и густой букет: дым, не похожий на дым пожарищ Парадиза — это был аромат древесного угля и каких-то благовоний; пряности, от которых слегка щекотало в носу — имбирь, корица, перец; влажная хвоя, привезенная, видимо, с окрестных гор; и под всем этим — стойкий, прохладный запах старого камня, отполированного веками ног миллионов людей. Этот город не был построен вчера. Он стоял здесь, дышал, жил своей жизнью, пока на материке бушевали войны титанов. Армин поднял голову, и город развернулся перед ним, как гигантский свиток. Он не лежал плоско, а вздымался вверх, террасами врезаясь в склоны холмов, создавая ощущение упорядоченного, но живого организма. Архитектура завораживала. Мощные, основательные стены из темного камня у основания напоминали о чувстве защищенности. Но над этими стенами взлетали вверх не прямые, строгие линии, а изогнутые, многоярусные крыши, словно крылья гигантских птиц. Их темная черепица блестела под тусклым зимним солнцем, а концы карнизов, загнутые к небу, казалось, ловят не только дождь, но и сами облака. Фасады домов были окрашены в глубокие, насыщенные, почти сказочные цвета: теплая охра, яркая киноварь, глубокая синева индиго. И повсюду — алые пятна: фонарики из бумаги и шелка, развешанные на карнизах, у входа в лавки, на длинных шестах. Они еще не горели, но их праздничный, жизнеутверждающий цвет уже расцвечивал сероватый день, обещая свет и тепло в грядущих сумерках. Шум города был не гомоном толпы, а сдержанным, ритмичным гулом — тысяча разных звуков сливалась в единый, мощный поток жизни. Здесь не было ни восторженных криков, ни испуганного шепота при виде чужеземцев. Делегация, сойдя на берег, оказалась не центром всеобщего внимания, а лишь еще одной деталью в сложном механизме. Горожане в длинных, плотных, стеганых халатах двигались по своим делам с деловой скоростью. Они переносили тюки, торговались у прилавков, несли какие-то связки. Лишь изредка чей-то взгляд, быстрый и острый, как взмах кисти, скользил по странным фигурам в чужеземной форме. В этих взглядах не читалось ни страха, ни ненависти. Было холодное, отстраненное любопытство, словно они рассматривали диковинных животных или необычный товар на рынке. Армин ощущал под ногами твердую почву чужой земли. Она не колебалась, не дрожала, как дрожала земля под ногами колоссальных титанов. Она была незыблемой и древней. За его спиной он слышал сдержанное дыхание своих товарищей. Жан старался сохранять бесстрастное, даже слегка надменное выражение лица, но его глаза непроизвольно бегали по крышам, впитывая детали. Конни, напротив, пялился, его рот был слегка приоткрыт от изумления. Он толкнул локтем Райнера, что-то прошептал, но тот лишь молча кивнул, его массивная фигура была напряжена, как струна. Райнер видел многое, но и этот вид заставлял его внутренне съеживаться — здесь не было ничего знакомого, ничего, за что можно было бы зацепиться памятью. Пик шла сосредоточенно, ее взгляд аналитически скользил по укреплениям, по расположению улиц, оценивая город. Энни держалась рядом с ней, ее осанка была безупречно прямой, лицо — привычной ледяной маской. Но Армин знал, что и она все впитывала, каждый звук, каждый запах, каждый взгляд, брошенный в их сторону. — Новый год скоро, — тихо произнес Армин, больше для самого себя, переводя взгляд с немых зданий на живых людей. — Они готовятся. Теперь он видел это четче. Суета на улицах имела цель. Люди не просто спешили — они украшали. Помимо фонариков, появлялись длинные вертикальные свитки с черными иероглифами на красной или золотой бумаге, которые прикрепляли по обе стороны от дверей. На витринах крошечных лавок выставляли необычные сладости, фигурки из теста или глины. И повсюду — красный цвет, цвет удачи и праздника. Взгляды, которые горожане бросали на делегацию, теперь казались Армину частью этой подготовки: осторожное, изучающее любопытство к неожиданному гостю, появившемуся на пороге перед большим праздником. Ни страха, ни восторга. Просто оценка: насколько эти чужаки могут осложнить или, наоборот, украсить предстоящее торжество. Их встреча не заставила себя ждать. К ним направилась небольшая группа. Во главе шел немолодой мужчина. Его движения были плавными и экономичными, лицо — непроницаемым, как поверхность глубокого пруда. Он был одет не в форму, а в длинный, строгий халат из темно-синего шелка, по которому тонкой серебряной нитью был выткан извилистый узор, напоминающий то ли волны, то ли ветви дерева. Его волосы, тронутые сединой, были убраны в тугой узел на затылке. Церемония приветствия была проведена с безупречной, почти механической точностью. Не было протянутых для рукопожатия рук — лишь легкий, почти неосязаемый кивок головы. Не было широких, гостеприимных улыбок — лишь вежливая, застывшая складка у губ. Слова переводил молодой человек в более простом халате, его голос был монотонным и четким. Обмен формальностями, проверка документов за печатью Хизуру — все прошло быстро, без суеты, но и без тени теплоты. Это была не встреча союзников или даже потенциальных партнеров. Это был прием официальной делегации от далекой, малоизвестной и, судя по всему, проблемной территории. Армин отвечал тем же тоном — ровно, вежливо, без заискивания, но и без высокомерия. Его слова, которые он репетировал про себя бессонными ночами, звучали гладко и уверенно. Он благодарил за предоставленную возможность, выражал надежду на взаимопонимание, ссылался на добрые слова Хизуру. Он чувствовал, как каждое его слово взвешивают на невидимых весах. Энни, стоявшая чуть поодаль рядом с Пик, ощущала на себе тяжесть чужих взглядов. И если мужчины из делегации восточной державы смотрели на них с сдержанным аналитическим интересом, то глаза городских жителей, которым позволили наблюдать за церемонией с почтительного расстояния, выражали более простые эмоции. Особенно внимательно разглядывали их с Пик. Две девушки, явно военные, со спортивными, подтянутыми фигурами, но одетые в непривычные, строгие костюмы западного покроя. Энни ловила на себе взгляды женщин в ярких праздничных халатах — в их глазах читалось не осуждение, а откровенное любопытство, смешанное с легким недоумением. Парни — Жан, Конни, Райнер, Армин — были просто чужаками в странной форме. Но девушки-воины, эльдийки с Марлии, бывшие носители титанов... Для этого мира, живущего своей устоявшейся жизнью вдали от кошмаров материка, они были настоящей экзотикой, почти мифическими существами, сошедшими со страниц пугающих сказок. И этот немой допрос чужих глаз был, возможно, сложнее любого открытого.

...

Шум порта остался позади, его сменила более сложная, многослойная симфония города. Господин Ли шел впереди, его поступь была бесшумной в мягких, загнутых кверху туфлях из темной ткани. Он не оборачивался, не пытался заводить светскую беседу, лишь изредка, отчеканивая фразы, пояснял, куда они направляются. Его голос, говорящий на их языке, был лишен эмоциональной окраски, каждый звук произносился с четкой, певучей точностью, словно он декламировал давно заученный текст. Это не было недружелюбием — это была дистанция, установленная раз и навсегда протоколом. Они миновали широкую торговую улицу, где воздух вибрировал от гула сотен голосов и звона медных монет. Витрины крошечных, но удивительно плотно заставленных лавок ломились от невиданных товаров: свертки с тончайшим шелком, расписанным птицами и цветами; лакированные шкатулки с перламутровыми вставками; причудливые фарфоровые чаши, настолько тонкие, что, казалось, пропускали свет; пучки незнакомых сушеных трав и кореньев, издававших острые, лекарственные ароматы; горы спелых плодов странной формы и цвета. Конни невольно замедлил шаг, разглядывая жаровню, где в масле шипели какие-то скрученные в спиральки тестяные изделия. Армин легким движением локтя вернул его в строй, но и сам не мог отвести взгляд от этого изобилия. Это был мир, не знавший нехватки, мир, где торговля и ремесла цвели, не опасаясь, что в любой момент все может быть разрушено ударом титана. Эта мирная, сытая жизнь была одновременно притягательной и чуждой, как сон. Господин Ли свернул в узкий переулок, и шум мгновенно стих, словно его перекрыла тяжелая завеса. Здесь не было лавок, лишь высокие, глухие стены из темного кирпича, увенчанные черепичными карнизами. За ними виднелись верхушки голых, причудливо изогнутых деревьев и изящные коньки крыш. Чувствовалась размеренная, скрытая от посторонних глаз жизнь. Из-за стены доносился мерный, гипнотический стук — кто-то занимался каллиграфией или ремеслом. Где-то перекликались птицы в клетках. Этот покой был не менее напряженным, чем шум рынка. Он говорил о глубокой приватности, о мире, куда чужакам входа нет. Райнер, шагавший сзади, невольно выпрямил спину, его плечи стали еще шире. Он чувствовал себя слишком крупным, слишком грубым для этой отточенной тишины. Наконец, они начали подъем. Улица пошла вверх по склону холма, превратившись в лестницу из отполированных временем каменных плит. Воздух стал заметно холоднее и чище, пахнул хвоей и морозной свежестью. Шум большого города остался внизу, превратившись в отдаленный, приглушенный гул, похожий на шум моря. Квартал, в который они вошли, дышал спокойствием и достатком. Стены здесь были ниже, позволяя видеть фасады домов — более изысканные, с резными деревянными решетками на окнах и сложными орнаментами на дверях. Фонарики здесь были не только красными, но и из дорогого шелка с золотой вышивкой. Чувствовалось, что здесь живут те, от кого зависит жизнь города внизу. На перекрестке господин Ли остановился возле невысокой каменной стены. Поверхность камня была испещрена вертикальными столбцами иероглифов, высеченных с изящной точностью. Каждый знак был произведением искусства, но для глаз чужеземца они оставались лишь красивой, непонятной тайной. Ли указал на стелу тонким, длинным пальцем, не касаясь ее. — Отсюда начинается квартал, выделенный для почетных гостей. Ваше жилище — в конце аллеи с кленами. Его монотонность не оставляла сомнений: они были почетными гостями по документам, не более того. Никакого личного интереса, никакого скрытого тепла. Только протокол. Армин кивнул, его взгляд скользнул с иероглифов на стене на саму аллею. Она была неширокой, по обеим сторонам стояли оголенные клены, их тонкие, изящные ветви, похожие на черные трещины на фоне серого неба, образовывали над дорогой ажурный свод. В конце аллеи виднелась одноэтажная постройка с характерной изогнутой крышей. Окна были прикрыты деревянными ставнями с геометрической резьбой. — Вам предоставлен домик под номером 14, до третьего января. Мы полагаем, этого времени достаточно для предварительных дискуссий и отдыха после долгого пути. Распределение комнат, как вы указали в документах, уже подготовлено. Срок был четко обозначен. Они были здесь временно. Две недели. Время на «предварительные дискуссии». Это означало, что настоящие переговоры, если они вообще состоятся, будут точно не сразу. Это была проверка. Испытательный срок для странных гостей. Настороженность, о которой ребята решили поговорить позже между собой, витала в воздухе, едва уловимая, но общая для всех. Она исходила не от явной угрозы, а от этой тотальной чужеродности, от вежливого, но непреодолимого барьера. Армин шел, внешне спокойный, внимательно запоминая каждый поворот, каждую примечательную деталь. Его аналитический ум, отточенный годами стратегического планирования, уже работал на полную мощность, составляя подробную карту местности. Он отмечал ответвления аллеи, ведущие к другим таким же уединенным домикам; небольшой каменный мостик, перекинутый через замерзший ручей; расположение фонарей, которые с наступлением темноты станут источниками света и, одновременно, точками, делающими перемещение заметным. Он искал возможные пути отхода — через задние дворики, по крышам низких построек, через тот самый ручей. Райнер и Жан шли сзади, прикрывая тыл. Их спины были неестественно прямыми, мышцы плеч напряжены под тканью мундиров. Они не разговаривали, общаясь лишь краткими, почти незаметными жестами и взглядами. Взгляд Жана, острый и недоверчивый, постоянно сканировал крыши, карнизы, углы зданий, выискивая малейший намек на засаду или слежку. Он оценивал высоту стен, прочность ворот. Райнер же, чей опыт предательства и двойной жизни сделал его сверхвосприимчивым к скрытым угрозам, чувствовал атмосферу. Он улавливал тишину этого квартала — не мирную, а настороженную. Он чувствовал, как за некоторыми закрытыми ставнями, возможно, за ними наблюдают. Его массивная фигура, обычно такая внушительная, здесь чувствовала себя неуклюжо. Конни, шедший рядом с Армином, пытался сохранить на лице маску беззаботного любопытства, но и он притих. Его обычная болтливость куда-то испарилась, съеденная гнетущим ощущением, что они здесь нежеланные, а лишь терпимые по каким-то высшим соображениям. Он смотрел на оголенные ветви кленов, на идеальную чистоту дорожки, и в его глазах читалась тоска по чему-то простому и знакомому, по шуму и суете, где можно было бы затеряться и почувствовать себя своим. Здесь же они были на виду, под холодным, оценивающим взглядом целого непостижимого мира, воплощенного в невозмутимой спине господина Ли.

...

Дверь закрылась за господином с тихим щелчком. Звук его удаляющихся шагов по каменной дорожке быстро растворился в тишине аллеи. Они остались одни. Внутри дома пахло старым деревом, сухой хвоей и чем-то едва уловимым — может, ароматическими палочками, которые тлели здесь до них. Тишина была густой, почти осязаемой после шума города и монотонных пояснений чиновника. Все стояли в просторном, но пустом холле, ощущая странную смесь облегчения и нового напряжения. Они были изолированы. Отрезаны от своего корабля, от всего знакомого. Этот аккуратный, чистый домик был их новой, временной крепостью и, возможно, клеткой. Жан первым нарушил молчание, тяжело вздохнув и оглядывая интерьер. Деревянные стены темного оттенка, матовый камень пола, бумажные раздвижные перегородки с геометрическим узором вместо привычных дверей. — Ну что, — сказал он, снимая пиджак и вешая его на деревянную стойку у входа, — похоже на рай после кают корабля. В его голосе прозвучала попытка шутки, но она была плоской, лишенной настоящего веселья. Он имел в виду тесные каюты, постоянную качку, запах моря и пота. Здесь было просторно, сухо, тепло от низкой печи в углу. И все же что-то давило. — Только бы клопов не было, — буркнул Конни, уже заглядывая в первую же полуоткрытую перегородку, ведущую, судя по всему, в общую комнату. Он пытался вернуть хоть каплю нормальности, обычной солдатской приземленности. Его слова заставили Пик скривиться, а Жана — фыркнуть. Армин развернул оставленный господином Ли тонкий свиток с планом дома и схемой квартала. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. — Официально, как вы слышали, — начал он, переводя взгляд с бумаги на товарищей, — у нас распределение такое: Энни и Пик в одной комнате, Райнер, Конни и Жан — в другой, я — отдельно. Обоснование: девушки отдельно, парни отдельно, лидеру требуется уединение для работы. Он произнес это четко, как если бы зачитывал приказ. В его голосе не было ни капли личного отношения к этому «официальному» распределению. Он просто констатировал факт, установленный для внешних наблюдателей. В воздухе повисла многозначительная, тягучая пауза. Все переглянулись. На их лицах промелькнули быстро сменяющие друг друга эмоции: понимание, легкая ирония, усталость от необходимости поддерживать этот фасад. Они давно перестали быть просто сослуживцами, чьи отношения можно уложить в строгие рамки устава. Война, потеря Эрена, долгие месяцы совместных поездок и переговоров стерли формальные границы, создав причудливую, но прочную семью, основанную на взаимном доверии и общем грузе прошлого. — А неофициально будет как всегда, мы поняли, — отозвалась Пик, первая разрядив напряженность. Она сбросила с плеча свою сумку на деревянный пол со стуком. Ее усмешка была незлой, скорее усталой от всей этой бюрократической чепухи. Она уже знала, как все будет на самом деле. Они все знали. — Думаю, никто и не будет против, — вздохнул Райнер, снимая с плеча тяжелый рюкзак. Но он не расслабился, не потянулся. Он просто подошел ближе к лестнице, ведущей на второй этаж, и бросил оценивающий взгляд наверх. В силу все еще иногда вспыхивающих разногласий, личных колкостей, споров о прошлом или просто разных тем для обсуждения, Райнер нередко уходил из мужской комнаты, оставляя Жана и Конни один на один. Иногда он просто сидел в тишине с Пик, их молчаливое понимание друг друга не требовало слов. Иногда присоединялся к Армину, чтобы обсудить тактические нюансы. Границы были плавающими, и все к этому привыкли. — Пик, я оставлю у тебя только рюкзак, — сказала Энни ровным, бесстрастным тоном, глядя куда-то в сторону раздвижной двери в сад. За тонкой бумагой сёдзи угадывались силуэты карликовых сосен и других, незнакомых растений, причудливо подстриженных. — Сумку возьму к Армину. Она произнесла это просто, чисто для вида, для соблюдения формальностей. И это действительно было привычно. За все время их многочисленных поездок, начиная с тех первых, нервных визитов на материк после окончания войны, Энни большую часть времени проводила у Армина. Они обсуждали стратегии, читали отчеты, молча сидели вместе, когда груз воспоминаний становился слишком тяжел. И примерно 70% ночей она тоже оставалась в его комнате — не только из-за страсти — которая, безусловно, была — как можно было подумать. Ее заявление сейчас было просто констатацией этого факта, не требующей обсуждения или одобрения. Армин слегка кашлянул, делая вид, что с повышенным вниманием изучает план здания, который уже успел запомнить. Его уши слегка порозовели, но он подавил смущение. Такие откровенные, пусть и сухие, заявления о том, что они проводят основное время вместе, в одной комнате, по-прежнему заставляли его внутренне съеживаться. Не потому что он этого стыдился, а потому что это выставляло напоказ нечто глубоко личное, интимное, что в их жестоком мире всегда приходилось прятать. Здесь же, в этой чужой, выверенной до мелочей обстановке, это прозвучало особенно громко. — Комнаты… — проговорил он, стараясь вернуть разговор в практическое, организационное русло, отвлекая внимание от слов Энни. — Если все поддерживают, будет правда более логично, чтобы я разместился на первом этаже. Вы… — он бросил быстрый взгляд на Конни и Жана, пытаясь придать своим словам легкую, почти шутливую окраску, — сможете спокойно культурно выпивать, а я не буду мешать вам занудными речами. Или наоборот — вы не будете мешать мне работать. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась напряженной. Он предлагал не просто удобство, а сохранение видимости. Его комната на первом этаже, рядом с выходом, была и удобным рабочим кабинетом, и постом наблюдения, и формальным соблюдением условий хозяев. А то, что ночью к нему присоединится Энни, или что Райнер может зайти днем, чтобы поговорить, — все это оставалось за скобками официального распорядка. И все молчаливым согласием приняли эти негласные правила, как принимали многое в их странной, сплетенной из боли и надежды, совместной жизни.

...

Освоение нового пространства было не столько отдыхом, сколько необходимой разведкой. Они разбрелись по дому, каждый со своей миссией. Конни и Жан сразу устремились на второй этаж, их голоса и тяжелые шаги гулко отдавались в пустых комнатах. Пик с деловитым видом осматривала кухню, открывая деревянные шкафчики и изучая незнакомую посуду — узкие ножи, круглые вок-сковороды, пиалы без ручек. Райнер остался в холле, методично проверяя каждую раздвижную дверь, оценивая их звукоизоляцию, которая, как он быстро выяснил, была практически нулевой, и прочность бумажных вставок. Его взгляд постоянно возвращался к главному входу и окнам. Армин, оставив план на низком столике в центре общей комнаты, направился в свою комнату. Она находилась в дальнем конце первого этажа, за просторной, но пустоватой гостевой зоной. Сдвинув легкую фусума, он замер на пороге. Комната была больше, чем он ожидал. Пол был застелен свежими, пахнущими соломой татами. У окна, выходившего в небольшой, но тщательно ухоженный внутренний дворик, стоял простой, но массивный деревянный стол и стул невосточного образца — явная уступка для западного гостя. На столе уже лежала стопка чистой бумаги, тушница и несколько кистей. Но больше всего Армина привлекла ниша в стене — токонома. Там на темном фоне висел узкий вертикальный свиток с лаконичной, энергичной каллиграфией. Рядом, в простой керамической вазе цвета сланца, стояла изогнутая ветка, усыпанная крошечными восковыми цветками бледно-розового цвета, чей нежный аромат смешивался с запахом дерева и бумаги. Эта композиция — иероглиф и живая ветвь — казалась полной безмолвного смысла, который он не мог расшифровать. Это была комната для важного, почетного гостя. Такой жест льстил, признавая его статус, но одновременно и настораживал. Почему ему, молодому лидеру сомнительной делегации с воинственного острова, оказывали такую честь? Была ли это искренняя вежливость, тонкий расчет, чтобы усыпить бдительность, или просто стандартный протокол для любого, кого поселяли в этом доме? Его аналитический ум тут же принялся перебирать варианты, но недостаток данных заставлял строить лишь зыбкие гипотезы. Энни, тем временем, совершила короткий, формальный визит в маленькую комнату на втором этаже. Она положила свой рюкзак у одной из стен, на жесткое спальное место — футон, которое было уже разложено рядом с таким же для Пик. Она не стала ничего распаковывать. Затем, так же молча, она спустилась обратно, ее мягкие тапочки не издавали ни звука на полированных ступенях лестницы. Она прошла мимо Армина, стоящего в раздумьях перед токономой, и начала свой обход. Ее движения были экономными и точными. Сначала она подошла к окну в его комнате. Ее пальцы, быстрые и сильные, проверили решетку, оценивая прочность металла и надежность креплений в деревянной раме. Затем она осмотрела само окно, как оно открывается, нет ли щелей, через которые можно что-то подслушать или, наоборот, увидеть. Потом она вышла в коридор и прошлась по нему до конца, отметив вторую, меньшую комнату на первом этаже,.видимо, предназначенную для прислуги или хранения, и заднюю дверь, ведущую прямо во внутренний дворик. Энни вышла наружу. Холодный воздух ударил ей в лицо. Дворик был крошечным, замкнутым высокими стенами соседних домов. Здесь царил порядок, граничащий с искусственностью: несколько карликовых сосен, подстриженных в идеальные облакоподобные формы, плоские камни, образующие тропинку, небольшой каменный фонарь в углу. Ничего лишнего. Энни обошла его по периметру, ее голубые глаза сканировали стены на предмет выступов, за которые можно было бы зацепиться, оценивала высоту. Она посмотрела на крыши соседних домов — они были достаточно близко, чтобы на них можно было запрыгнуть при необходимости, но достаточно далеко, чтобы сделать это незамеченным было проблематично. Она отметила единственную калитку в задней стене, запертую на тяжелый железный засов. Пути отхода. Их было мало, и все они были под контролем. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что такую же проблему имел бы любой потенциальный нарушитель. Плохо, потому что в случае необходимости стремительного покидания дома они оказывались в ловушке. Армин, закончив первичное изучение своей комнаты, вышел за ней. Он заметил ее у калитки, неподвижную, словно одно из тех подстриженных деревьев. — Энни, всё в порядке? — тихо спросил он, подходя ближе. Его голос в тишине дворика прозвучал громче, чем он ожидал. Она не повернулась сразу, продолжая смотреть на засов. — Мы не знаем ещё, точно ли нас мирно приняли, — так же тихо ответила она, наконец обернувшись к нему. Ее лицо в тени от стен было бледным, выражение — привычно замкнутым. — Хотя... Здесь тихо. В ее словах не было страха, она просто озвучила факт. Тишина могла быть знаком безопасности, а могла — признаком хорошо организованной западни. Ее доверие к миру, даже к такому красивому и упорядоченному, было подорвано. Оно умерло в кристалле, в боях, в осознании того, что самые страшные монстры часто носят человеческие лица. Армин кивнул, не споря. Он сам чувствовал ту же настороженность под слоем усталости и ответственности. Они стояли рядом в прохладном дворике, не касаясь друг друга, но их молчаливое присутствие было якорем в этой чужой реальности. Они слушали. Ветер, слабый и колючий, шелестел сухими листьями на кленах за высокой стеной, окружавшей весь квартал. Где-то далеко, возможно, на соседней улице, позвякивал колокольчик, привязанный, наверное, к повозке. И сверху, из открытого окна на втором этаже, доносились приглушенные, но узнаваемые голоса: смех Конни, переходящий в спор, и сердитый, но уже беззлобный ответ Жана. Они спорили о чем-то обыденном, может, о том, чья очередь таскать воду или как пользоваться местной печью. Эти звуки — простые, человеческие, свои — стали самым успокаивающим фактором в этом новом, незнакомом мире. Они напоминали, что несмотря на дипломатические игры, на чужие обычаи и скрытые угрозы, здесь, в этом доме, у них есть маленький островок своей, хрупкой, но реальной жизни.