🤍

— Могу я зайти сегодня? — Конечно. … «Конечно». Конечно… Зачем? Почему снова? Почему снова не отказал? Почему? Почему Сонхва снова соглашался на эти встречи? Это так ранит, ужасно ранит сердце и разум Пака. Но почему какая-то крупица души всё ещё на что-то надеется? Он не знает — просто любит и хочет быть рядом, просто хочет заботиться, просто хочет отдавать себя тому, кто вёл его за собой все эти семь лет. Мысли о Хонджуне сводили с ума: они не давали спокойно существовать в свободное от работы время, не давали дышать. Вечная борьба сердца и разума — как же это удручало. Почему же нельзя просто отключить лишние чувства, чтобы всем стало спокойно… И ладно бы всё кончалось на необъяснимых чувствах Сонхва — сам Хонджун продолжал сеять поле для размышлений и бесконечных прокруток в голове. Эта лирика, эти касания, попытки ухватить больше, задержаться дольше наедине… Казалось бы, всё понятно — что не так? Эти жесты были настолько редкими, настолько непонятными, что хотелось просто развалиться на кусочки, но навсегда остаться в моменте мимолётной близости. Зачем он снова это делает, зачем снова приходит? Почему не сидит в своей студии? Почему решил прийти? Голова Пака просто разрывалась от подобных вопросов, а ответы так и не хотели появляться на горизонте. … Когда дверь общежития тихо щёлкнула, Хонджун вошёл так, словно боялся нарушить хрупкую и редкую тишину, что царила в нём. Снял капюшон, стряхнул влажность с волос — то ли дождь, то ли снег, — и улыбнулся. Улыбка была мягкой, такой, какую он дарил редко: только когда чувствовал себя в безопасности, только с Сонхва. Пак на секунду задержал дыхание. Опять. Опять эта улыбка — чёртова улыбка, которая рушила все границы, какие он пытался выстроить. — Ты не занят? — спросил Хонджун, проходя внутрь, будто был здесь каждый день. — Нет, иначе бы не пустил, — Сонхва попытался едва усмехнуться. Слишком быстро. Слишком легко. Хонджун оглядел гостиную, потом Пака — внимательно, чуть дольше, чем позволено друзьям. В этом взгляде было что-то тёплое, что-то обещающее — и, чёрт, это было так нечестно. — Я подумал… — начал Хонджун, но замолчал, будто потерял слова. Он подошёл ближе, коснулся рукой плеча Сонхва. — Хотел просто… побыть рядом. Сегодня тяжёлый день. Сонхва кивнул. Конечно. Конечно, он снова примет эти крохи — прикосновения, полуслова, доверие, которое никогда не станет тем, чего он так безумно жаждет. Он посадил Хонджуна на диван, сделал чай, слушал, как тот тихо рассказывает что-то о работе, о новом проекте, о том, как устал. И каждый звук его голос будто вырезал новые царапины на сердце, вскрывая прежние шрамы. Больно. Очень больно. — Ты всегда знаешь, как подбодрить, — сказал Хонджун, когда Сонхва молча сел рядом. — С тобой… спокойно. Сонхва усмехнулся в ответ, скрывая дрожь губ. Спокойно. Легче. Но не «нужно». Не «люблю». Хонджун чуть придвинулся ближе, плечо к плечу. Сонхва вздрогнул от этого жеста и лишь закрыл глаза. Если бы только можно было заморозить этот момент — тёплый, обжигающий, почти домашний, почти… Но нет. Не настоящий. Не реальный. — Ты чего? — тихо спросил Хонджун. — Ничего, — так же тихо выдохнул Сонхва, хотя внутри всё рушилось. Некоторое время они сидели молча. Только дыхание, только близость — только то, что было так мучительно, но так необходимо. — Сонхва… — голос Хонджуна дрогнул в тишине. — Возможно, в ближайшее время мы снова будем редко видеться. У меня… много всего намечается, график забивается под завязку. Я не хочу обещать того, чего не смогу выполнить. Он говорил осторожно, будто боялся задеть, боялся сломать. Но каждое слово резало, оставляя крошечные шрамы по всему телу. Пак отвёл взгляд, потому что иначе бы не выдержал. — Всё нормально, — прошептал он. — Я всё понимаю, это наша работа. Конечно, понимает. Он должен понимать, обязан. И всё же… Ким накрыл его ладонь своей, сжал — теплее, чем обычно, дольше, чем обычно. Слишком долго. Неправильно долго. — Спасибо, что ты есть, — сказал он так искренне, что Сонхва вздрогнул. Эти слова должны были согреть. Но они только добивали. Паку так и хотелось спросить: «Почему ты приходишь? Почему даёшь надежду? Почему держишь меня на этой хрупкой ниточке?» Но он не спросил. Он не имел права. Он же… просто друг. Хонджун поднялся первым. Уже в коридоре, надевая куртку, он снова улыбнулся — уставшей, но тёплой улыбкой. Этой чёртовой, ненавистной улыбкой. — Я напишу, когда смогу выбраться, хорошо? Сонхва кивнул. Хонджун ушёл. Дверь захлопнулась. И тишина стала оглушающе-удушающей. Сонхва медленно опустился на пол, словно ноги перестали держать. Ладони дрожали. На глазах стояли слёзы — упрямые, обидные, такие нежеланные. Он провёл рукой по лицу, но стало только хуже. Боль расползлась так глубоко, что даже дышать стало трудно. Конечно. Конечно, он напишет. Когда сможет. Если сможет. Если вспомнит. Пак долго сидел в этой тишине, пытаясь собрать себя по кусочкам, но получалось до ужаса плохо. Он знал, что завтра снова проснётся с мыслью о нём. Знал, что снова будет ждать сообщения. Знал, что ничего не изменится. И, что добивало сильнее всего, — знал, что всё равно любит. Даже если эта любовь ведёт только к одному — к медленному, тихому, но неизбежному концу.