Часть 8

      Много лет назад…

      В большой, стерильно-белой палате было невыносимо скучно. Воздух пах антисептиком и тишиной, нарушаемой лишь далекими шагами и шепотом за дверью. Здесь были врачи в хрустящих халатах, ученые с озабоченными лицами, медсестры. И другие дети. Но мне запрещали с ними играть.       Отец был не просто строг. Он был монолитом, высеченным из льда и долга. Его визиты в нашу «резиденцию» в этом лучшем медицинском комплексе Нью-Эриду всегда заканчивались одним: холодным, методичным отчитыванием. «Ты — Аргент, — говорил он, не повышая голоса, но каждое слово било, как хлыст. — Твое поведение — отражение нашей семьи. Смех, беготня, игры с… случайными детьми — это для обывателей. Ты должна учиться наблюдать, анализировать, быть выше».       Мама ничего не говорила в его присутствии. Она лишь печально улыбалась, глядя куда-то мимо, и тихо качала головой, когда его спина поворачивалась к двери. Она не перечила, но была моей тихой союзницей. Мама была не просто врачом — она была ведущим исследователем эфира, его влияния на органику, одним из немногих, кто пытался понять саму суть «Эхо-распада». И часто, под предлогом «прогулки для здоровья», она отпускала меня из этой золоченой клетки.       В один из таких дней я все же осмелилась. Девочка с рыжими кудрями, София, предложила сыграть в прятки в закрытом, но огромном зимнем саду на крыше. Мы бегали меж искусственных пальм и цитрусовых деревьев, пока я, оглядываясь, не споткнулась о выступающий корень. Грохнулась на каменную плитку, и белоснежное платье с кружевным воротничком мгновенно покрылось зелеными разводами и пылью. Больно? Еще бы. Колени горели огнем.       София подбежала, её лицо выражало искреннюю тревогу. — Больно? — она протянула руку. Не боясь испачкаться. — Осторожнее. — Не больно, — солгала я, вставая сама. Показывать слабость было строжайшим табу. Плакать — «недостойным поведением». — Мне… нужно к маме. Придется снова выслушивать лекцию. Только не от мамы… — Пойдем, я провожу, — София все же взяла меня под локоть, её поддержка была нежной. — Точно не болит? — Точно, — я стиснула зубы, стараясь не хромать.       Она довела меня прямо до маминого исследовательского блока — длинного коридора с дверями из матового стекла. Из-за одной доносились голоса. Низкий, уверенный бас отца и спокойный, но напряженный тон мамы. — Думаю, сейчас не лучшее время, — прошептала я, с опаской прислушиваясь. — Я подожду у двери, а ты иди. Если мой отец увидит… — Тебя снова отругают, — София печально вздохнула, ее рыжие кудри поникли. — Ладно. Приходи завтра поиграть!       Когда она скрылась за поворотом, в коридоре воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь невнятным гулом спора. Входить было страшно. Я опустила голову, и в ушах уже стоял эхо ровный, ледяной голос отца. Вместо того чтобы ждать, я пошла прочь, блуждая по бесконечным, похожим друг на друга коридорам. Я разглядывала висевшие на стенах репродукции старых мастеров — пейзажи безлюдных, идеальных миров.       Свернув в неприметный проход, я оказалась в совершенно другой части комплекса. Здесь было темнее, холоднее. Окна, если и были, то маленькие и забранные решетками. А двери… они были массивными, металлическими, больше похожими на двери в мамины высокобезопасные лаборатории. На них горели тусклые индикаторы.       Одна из дверей была приоткрыта. Любопытство, то самое, за которое меня ругали, взяло верх. Я осторожно заглянула внутрь.       Палата была полутемной, освещенной лишь голубоватым светом мониторов. На огромной, слишком большой для него кровати сидел мальчик. Лет на десять, наверное, старше меня. У него были иссиня-черные волосы, падавшие на лоб, и бледная, почти прозрачная кожа. К его рукам, груди, виску тянулись провода и трубки капельниц. Он сидел неподвижно, статуей, но когда тень от двери упала на него, он резко дернул головой.       И посмотрел прямо на меня.       Его глаза были огромными. И золотыми. Не теплыми, как мед, а холодными, как расплавленный металл, залитый в стекло. И совершенно… пустыми. В них не было ни любопытства, ни страха, ни даже раздражения. Только пустота и бесконечная усталость.       Я вышла из укрытия и сделала несколько шагов внутрь. Правила вежливости, вбитые отцом, сработали на автомате. — Привет, — сказала я тихо. — Я… немного заблудилась. Пока гуляла.       Мальчик молчал. Его золотые глаза изучали меня, но не как человека, а как непонятный предмет, нарушивший привычный порядок вещей. В его взгляде мелькнуло что-то — настороженность? Злость? Безразличие? Тишина стала давить на уши. — Ты болеешь, да? — спросила я, чувствуя себя глупо. Конечно, болен. И тут мне пришло в голову. Я полезла в карман платья и достала мятный леденец в серебристой обертке — те, что мама давала мне от тошноты. Они были горьковатыми и невкусными. — На. Поправляйся.       Я положила конфету на тумбочку рядом с ним. Он даже не взглянул на нее. В этот момент из коридора донесся шорох и приглушенные шаги. Сердце упало. Я резко обернулась к выходу, и забытая боль в колене вонзилась в сознание острой иглой. Я зашипела, схватившись за косяк, и, прихрамывая, выскользнула из палаты. На пороге обернулась в последний раз.       Мальчик все так же сидел и смотрел в мою сторону. Его золотые глаза в полумраке светились призрачно. Я неуверенно помахала ему рукой. — Пока-пока! Еще… еще увидимся.       И исчезла в коридоре, унося с собой образ этих пустых золотых глаз, которые будут преследовать меня еще много лет.

Сейчас.

      Я проснулась от собственного вздрагивания, в холодном поту. По спине пробежали мурашки. Давно мне не снились такие живые сны. Настолько яркие, что казалось, вот-вот снова услышишь этот ледяной, размеренный голос отца.       Я горько хмыкнула в темноте своей спальни. Тогда меня отчитали, конечно. Отец не просто кричал — он проводил многочасовой «разбор полетов», выясняя, как я «посмела проникнуть в закрытый карантинный сектор для особых пациентов». Это было нарушение субординации, безопасности и семейной репутации. Но в тот день случилось нечто невероятное. Мама впервые за много лет резко и четко сказала ему что-то в ответ. Я уже не помню слов, помню только, как он замолчал, его лицо стало каменным, и он вышел, хлопнув дверью. Мама потом долго держала меня на руках, молча, а ее плечи слегка вздрагивали.       Мы, Аргент, не были первой величиной в иерархии Нью-Эриду, но наше имя имело вес в военных и научных кругах. Отец, блестящий военный инженер. Мать — гений био-эфирных исследований. Я была их проектом, их наследием.       Мое детство было расписано по минутам: учителя, учебники, стратегические игры, основы медицины, этикет, фехтование. Мое увлечение музыкой в старших классах отца порадовало. Это ведь полезно для развития и общей эрудиции.       Я поступила в Академию, как того желал отец. Закончила экстерном, с высшими баллами. Передо мной лежал весь мир, все карьеры. А потом… потом отец скоропостижно скончался прямо после моего выпускного бала. Инфаркт. Говорили, от перенапряжения.       Его смерть не разбила мне сердце — она обрушила весь мир, в котором я жила. Оказалось, я держалась на его воле, как на стальном каркасе. Без него я была просто очень умной, очень растерянной девушкой.       На меня свалилось наследство. Огромный особняк, который всегда казался мне музеем. Коллекция картин, от которой веяло тоской. Акции небольших, но стабильных компаний. И жемчужина, гордость отца — частная клиника «Атриум». Лучшая в Нью-Эриду, соперничавшая с многими институтами и больницами. Управлять ею оказалось боем на выживание. Каждый день — балансирование между наукой, бизнесом, политикой и тем самым чувством долга, что было вбито в меня с детства. Я держалась. Как могла.       А потом погибла мама. Она умерла в собственной лаборатории. Изучала пиковую фазу эфирного воздействия, пытаясь найти ключ к тому самому «синдрому злокачественной устойчивости». Что-то пошло не так. Один из её подопечных, пациент с пограничными показателями, во время сеанса… стал эфириалом. Без понятия, как это произошло. Протоколы были уничтожены вместе с лабораторией.       Я помню, как мчалась туда по вызову системы экстренного оповещения. Помню, как смотрела на неё через бронестекло карантинного бокса. Она была ещё жива. Она что-то говорила. Губами, без звука, уставившись прямо на меня. Её глаза, всегда такие тёплые и умные, были полны не боли, а… срочности. Как будто она пыталась передать мне что-то. Я видела, как жизнь покидала её. Но слов я не разобрала. Никогда. Только беззвучный шепот на стекле, который навсегда остался самой мучительной загадкой моей жизни.       Её смерть добила меня окончательно. Она забрала с собой последний островок тихой любви и оставила меня одну в холодном, гулком особняке, во главе империи, которую я никогда не хотела. С единственным оружием в руках — тем, чему они меня научили: дисциплине, уму и упрямому, неистребимому желанию чинить то, что сломано.       Возможно, поэтому, встретив спустя годы те самые золотые глаза — уже не пустые, а скрывающие за своей насмешкой ту же самую, знакомую до боли усталость, — я не смогла пройти мимо.

Много лет назад…

      Мои последующие визиты к загадочному мальчику проходили ничуть не лучше первого. Как и третий, четвертый, пятый… Я приносила ему леденцы (он их игнорировал), украдкой вынесенные из столовой печенья (они черствели на тумбочке), книжку со сказками (страницы оставались неперелистанными), даже раскраску с карандашами (коробка пылилась нетронутой). Он просто молча смотрел на меня или в окно, его золотые глаза — два безжизненных озера.       Все изменилось в тот день, когда я упала прямо у него на глазах. У меня дико болела голова — последствия ночного «воспитательного» разговора с отцом, — но я, упрямая как мул, все равно потащилась к его палате. Уже уходя, под привычное ледяное молчание, почувствовала, как пол уходит из-под ног, свет в глазах поплыл и резко выключился.       Я очнулась в своей палате. Мама нашла меня раньше отца. Она не ругалась, только тяжело вздохнула, положив прохладную ладонь мне на лоб. — Навещай своего нового друга после обеда, хорошо, зайка? — прошептала она. — Когда солнце светит и голова не кружится. Я обрадовалась. Это было почти официальное разрешение. Следующий мой визит начался бы как все предыдущие, если бы не одно слово. — Ты… в порядке? — его голос был тихим, хрипловатым от долгого молчания, но абсолютно четким в гулкой пустоте палаты. Я замерла на пороге, будто меня окликнуло привидение. — Да, — выдохнула я, и на губы сами собой наползла огромная, глупая улыбка. — Я уже в порядке. Совсем! Я осмелела, подошла ближе, разглядывая его. Он казался немного живее, или мне это показалось? — Хочешь погулять? — рискнула я предложить. — Мне нельзя, — он машинально ответил и отвернулся к окну, но я уже набралась смелости. Я шагнула и взяла его за руку. Кожа была холодной и удивительно хрупкой на ощупь. — Можно! — заявила я с уверенностью, которой не чувствовала. — Со мной — можно! Я всё устрою!       И, к моему изумлению, он позволил себя поднять. С минуту стоял в нерешительности, а потом — его пальцы слабо сжали мои. Он пошел за мной, не говоря ни слова, но его шаги были неуверенными, будто он забыл, как это — просто идти.       В саду он преобразился. Долго, с сосредоточенным видом ученого, рассматривал каждый цветок, следил за порхающими бабочками, вздрагивал от щебета птиц. Потом просто опустился на теплую траву и уставился в небо, следя за плывущими облаками. Я плюхнулась рядом. — Ты не был здесь, да? — спросила я, срывая травинку. Он покачал головой, не отрывая взгляда от неба. — Хочешь, нарвём тебе цветов? — продолжала я. — В твоей палате так… пусто. — Не надо, — он ответил почти шёпотом, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Они ведь завянут. Пусть лучше цветут здесь. — Ну, сразу же не завянут! Я принесу вазу! — Не надо, — он повторил резче и вдруг поднялся. Его лицо снова стало замкнутым, голос — плоским и безжизненным. — Я всё равно скоро умру.       Фраза повисла в воздухе, жестокая и неоспоримая. Но я, воспитанная на стоицизме отца, ответила первое, что пришло в голову: — Мы все умрём!       Это вышло ужасно жизнерадостно и неуместно. Я сама это поняла. Но эффект был неожиданным. Харумаса замер, а потом… рассмеялся. Это был тихий, срывающийся, почти болезненный звук. И из его прекрасных золотых глаз, которые я впервые видела живыми, покатились крупные, блестящие слезы. — Ты плачешь? — ахнула, не зная, что делать. — Нет, — он грубо вытер лицо рукавом пижамы, оставляя на ткани мокрые пятна, и перевёл на меня взгляд. Слёзы сделали его глаза ещё ярче, ещё более пронзительными. — Ты… смешная.       В этот момент он был не «мальчиком из палаты», а просто Харумасой. И его глаза были не холодным металлом, а тёплым, жидким солнцем. — Как тебя зовут? — спросила я, хотя имя уже знала от мамы. — Харумаса, — он хмыкнул. — А тебя как? — Эйлин, — ответила я и задумчиво повторила: — Ха-ру-ма-са… Красивое. «Вечная истина». Папа говорит, истина очень хрупкая. Прямо как хрустальная ваза! Может, поэтому ты тоже такой хрупкий? — Я не хрупкий! — он нахмурился, и его золотые глаза сверкнули из-под чёлки, отражая солнце. — Хрупкий! — запела я, вскакивая на ноги и отпрыгивая подальше. — Хрупкий-хрупкий! Как стекло! И тут случилось чудо. Он вскочил и побежал за мной. — Совсем не хрупкий! — кричал он, и в его голосе впервые прозвучали настоящие, детские эмоции: досада и азарт.       Мы носились по саду, как сумасшедшие. Я визжала: «Стеклянный мальчик! Хрустальный мальчик!», уворачиваясь от его неуклюжих попыток поймать меня. И снова увидела в его глазах слёзы — уже от смеха и злости. Решив, что переборщила, я нарочно споткнулась. — Хрустальный мальчик! — крикнула я уже почти сдаваясь. Он наконец поймал меня за плечо, но не удержал равновесие.       Мы кубарем покатились по мягкой траве, смеясь и цепляясь друг за друга, пока не остановились, запыхавшиеся. Я лежала на спине и хохотала, а он нависал надо мной, его чёрные волосы падали мне на лицо, а огромные золотые глаза сверкали, как у изумлённого кота. — Даже не знаю, на кого ты больше похож… На кота или на хрусталь, — прошептала я. — А ты… — он запнулся, ища слово, и вдруг выпалил: — А ты похожа на кролика! — На кролика? — я наклонила голову. — Это же мило! — Кролики глупые! — заявил он с торжеством. — А ещё их легко напугать! — С чего ты взял, что меня… — я не договорила. — ЭЙЛИН ЛИАМ АРГЕНТ!       Рев, который я узнала бы из тысячи, прорезал воздух сада, как удар ножа. Я вздрогнула всем телом, по коже побежали ледяные мурашки. Голова снова заныла. Харумаса мгновенно вскочил на ноги и, без слов, подал мне руку, чтобы помочь подняться. Его лицо снова стало маской. — Я же говорил, — произнёс он без эмоций. — Кролик.

**

      Я приходила к нему каждый день, выкраивая минуты между уроками и отчётами. Мы гуляли, разговаривали (он начал отвечать, иногда даже сам задавать вопросы), и пару раз мне даже пришлось вступаться за него перед старшими ребятами из другого крыла, которые тыкали в него пальцами и шептались. Харумаса был хрупок на вид и категорически не умел (или не хотел) постоять за себя словами. — Я снова тебя спасла, мой хрустальный мальчик, — заявила я однажды, лукаво улыбаясь и вытирая скулу. — Хочу награду! — И какую же? — спросил он с таким видом, будто ожидал самого худшего. — Можно, я буду звать тебя Хару? — выпалила я. — Это ведь означает… — «Весна», — закончил он за меня. — Ага! А я родилась весной! — улыбка стала ещё шире. — Ну, как тебе? — Вот и зачем мне эта ценная информация? — он фыркнул и отвернулся к искусственному пруду с карпами. — Всё равно будешь звать как захочешь. — Ага! Спасибо, Хару! — торжествующе объявила я.       Но наша идиллия длилась меньше месяца. Отец окончательно вышел из себя. Он вызвал меня в свой временный кабинет, и ледяным тоном сообщил, что «этот нелепый фарс» закончен. Он дал мне один день. На прощание. — Прости меня, — я грустно улыбнулась Харумасе в саду. Солнце садилось, окрашивая всё в золото и багрянец. — Прости…       Он всё понял без слов. Его лицо не изменилось, только глаза, казалось, потускнели, снова став бездонными озёрами. — Ты уходишь? — спросил он тихо.       Мне оставалось только кивнуть. Я шмыгала носом, отчаянно сжимая кулаки, чтобы не расплакаться. «Аргент не плачут на людях». — Ты… придёшь ещё? — спросил он, а я подняла на него полные слёз глаза.       Я не знаю, что он увидел в моём взгляде. Но вдруг его каменная маска треснула. Он шагнул вперёд и обнял меня. Обхватил так сильно, как только мог, прижимая к себе изо всех сил, будто я была плюшевой игрушкой, которую у него пытаются отнять. — Не уходи, — прошептал он мне в плечо, и его голос дрогнул.       Я сглотнула ком в горле, вжимаясь в его тонкую, но тёплую спину, вдыхая знакомый запах лекарств, хлопка и чего-то неуловимого, что было просто им. — Я обязательно вернусь, Хару, — прошептала я ему в грудь. — Ты можешь не успеть, — его слова, тихие и страшные, заставили меня вжаться в него ещё сильнее. — Успею, — упрямо буркнула я. — Я обязательно спасу тебя, мой хрустальный мальчик. Обязательно.       Он резко отпустил меня, разорвав объятия, как будто обжёгся. На его щеках горел румянец, а большие золотые глаза смотрели с немым возмущением. — Я что, принцесса из сказки? — выпалил он. — Ага! — кивнула я. — А я твой дракон! — Там должен быть рыцарь, вообще-то! — с важным видом поправил он, задрав палец вверх. — Да кому они нужны, эти рыцари! — махнула я рукой. — У тебя будет дракон. Самый настоящий.       Я не знала тогда, что это наше последнее «пока» растянется на долгие годы. Что «скоро» для него окажется растянутым на десятилетие борьбы, а «обязательно» для меня станет навязчивой идеей, выжженной в сознании. Я лишь помахала ему на прощание, развернулась и побежала прочь, к суровому лику отца и к жизни, которую мне предписали.       А он остался стоять в саду, хрупкий и одинокий, пока сгущающиеся сумерки не поглотили его силуэт, и только золотые глаза ещё слабо светились в темноте, как два далёких, забытых солнца.              В нём же — тень матери, погибшей в поисках ответа. Он стал для меня живым воплощением той самой нерешенной задачи. И, возможно, последним шансом понять тот беззвучный шёпот на стекле.