22. Имя, которое берут на себя

Дворец Боклера встретил нас той самой показной красотой, за которой всегда пряталась усталость. Мрамор сиял так, будто его натирали каждый день — из любви, а не из необходимости поддерживать иллюзию порядка. Витражи ловили солнце и дробили его на цветные осколки, рассыпая их по полу, словно кто-то хотел убедить всех: здесь всё ещё праздник, здесь все еще жизнь. Сианна шла рядом — чуть медленнее обычного. Я видела это по мелочам: по тому, как она на мгновение задержала дыхание перед входом, как пальцы сжались, а потом разжались. Тело помнило дворец лучше разума. Помнило взгляды. Помнило приговоры, вынесенные без слов. — Если передумаешь, — сказала я тихо, — мы можем развернуться. Она покосилась на меня. — И лишить себя удовольствия посмотреть ей в глаза? — фыркнула. — Нет уж. Я слишком долго к этому шла. Стража узнала её почти сразу. Это было видно по короткой паузе — слишком короткой, чтобы быть случайной. Один из них поспешно выпрямился, другой отвел взгляд, будто боялся задержаться на лице дольше положенного. Нас провели без вопросов. Без «кто вы», без «по какому делу». Имя Сианны здесь знали слишком хорошо, чтобы его произносить вслух. Тронный зал был залит светом. Но Генриетта была не на троне. Она была у окна — спиной к залу, лицом к саду, будто нарочно выбрала позицию, где мир снаружи важнее всего, что происходит за её спиной. Платье — светлое, почти простое для княгини, без лишней роскоши. Волосы убраны небрежно, словно ей было важнее дышать, чем выглядеть безупречно. Когда она обернулась, я увидела это раньше Сианны. — …Сианна. Имя прозвучало тихо. Почти неуверенно. Так произносят то, во что боятся поверить окончательно. Сианна остановилась. Я почувствовала, как рядом с ней напрягся воздух. Она явно готовилась к чему-то — к холодному приему, к обвинениям, к натянутой вежливости. К тому, что больно, но ожидаемо. Генриетта сделала шаг вперёд. Потом ещё один. — Ты… — она замялась, будто слова вдруг стали тяжелее. — Ты всё-таки пришла. Сианна усмехнулась, но улыбка вышла кривой. — Как видишь. Второй раз за… — она не договорила. Генриетта остановилась в шаге от неё. Слишком близко для протокола. — Ты другая, — сказала она наконец. Сианна напряглась. — В смысле? — В хорошем, — поспешно добавила Генриетта, но голос дрогнул. — И… не в хорошем тоже. Ты выглядишь уставшей. Как будто мир наконец перестал щадить тебя — или ты перестала притворяться, что он это делает. Сианна фыркнула. — Ты всегда умела подбирать слова так, чтобы они резали аккуратно. Генриетта слабо улыбнулась. — Я боялась, что ты снова исчезнешь, — сказала она. — После нашей прошлой встречи… ты ушла так внезапно. Я не знала, считать ли это прощанием или паузой. Сианна замолчала. Я видела, как она сглотнула. — Это была пауза, — сказала она наконец. — Длинная. И явно не из тех, что идут на пользу. Генриетта смотрела на неё внимательно. Не как правительница. Как сестра, которая пытается сопоставить прошлый образ с настоящим. — Ты ранена, — сказала она вдруг. Сианна машинально опустила взгляд на руки. — Уже почти нет. — Я не про тело, — тихо ответила Генриетта. Это было сказано без упрека. Без трагизма. Просто как факт. И в этот момент Сианна сломалась. Она сделала шаг вперёд — и на секунду замерла, словно не была уверена, имеет ли право. Но Генриетта не дала ей сомневаться. Она обняла её первой. Крепко. По-настоящему. Так, как обнимают не потому что «так принято», а потому что иначе — невозможно. Сианна вздрогнула, потом выдохнула и уткнулась лбом ей в плечо. — Я не знаю, как быть здесь, — глухо сказала она. — Я всё время жду, что меня снова назовут ошибкой. Генриетта прижала её крепче. — Здесь тебя называют сестрой, — ответила она. — Всё остальное — шум. Я отвела взгляд. Это был их момент. Не мой. Прошло несколько секунд — или минут, я не считала. Когда Сианна отстранилась, глаза у неё были красные, но взгляд — живой. Настоящий. — Ты постарела, — заметила она вдруг. Генриетта рассмеялась — коротко, искренне. — А ты всё ещё умеешь быть жестокой в нужный момент. — Я тренировалась. Они смотрели друг на друга так, как смотрят люди, у которых слишком много несказанного, но которые наконец перестали бояться начать. — Останься, — сказала Генриетта. — Не как раньше. Не навсегда. Просто… побудь. Без суда. Без ожиданий. Без роли «проклятой». Сианна колебалась. Я видела, как внутри неё борются привычка бежать и желание остаться. — Я не обещаю быть удобной, — сказала она. — Я и не прошу, — ответила Генриетта. — Я прошу быть живой. Сианна кивнула. — Хорошо. Ненадолго. — Мне хватит, — сказала Генриетта и взяла её за руку. — Пойдём. Я покажу тебе сад. Я сохранила нашу яблоню. Ты всегда говорила, что она упрямая, как ты. Сианна фыркнула. — Всё ещё считаю это комплиментом. Они пошли вместе — медленно, осторожно, будто снова учились быть рядом. Я оставалась чуть позади. Не как тень. Как человек, который сделал своё дело и теперь знает, когда нужно отступить. Дворец снова наполнился звуками: шагами, шёпотом, эхом жизни. Но что-то в нём изменилось. Не громко. Не показательно. Сианна перестала быть легендой, а Генриетта просто княгиней. Они снова стали сёстрами. Пусть пока осторожно. Пусть пока с трещинами. Сад был тише, чем должен быть. Не той тишиной, что бывает ранним утром, а другой — выжидающей, натянутой, словно пространство само прислушивалось. Листья на деревьях почти не шевелились, воздух стоял плотный, наполненный запахом прогретой зелени, воды и камня. Где-то журчал фонтан, но звук казался слишком аккуратным, неуместно спокойным. Сестры шли впереди. Генриетта — уверенно, с прямой спиной, но шаг её был мягче, чем при дворе. Сианна — чуть медленнее, иногда сбивалась с ритма, будто не до конца верила, что может идти рядом вот так, без охраны, без цепей, без шепота за спиной. Я держалась на расстоянии. Достаточно близко, чтобы видеть каждое движение Сианны, каждый резкий вдох, каждую паузу, в которой могла проскользнуть тень прошлого — и достаточно далеко, чтобы не вторгаться. Это было их время. Их разговор. Их шанс вспомнить друг друга не как титулы и легенды, а как сестёр. Они что-то вспоминали. Я видела по жестам: Генриетта смеялась — сдержанно, но искренне; Сианна отвечала ей резкими фразами, а потом вдруг замолкала, будто боялась сказать лишнее. Иногда они останавливались — у клумбы, у старой скамьи, у яблони, которую, кажется, обе узнавали. Я села на лавку в тени. Дерево над головой было старым, с узловатым стволом, и его тень ложилась на землю неровно — словно и она не хотела быть цельной. Я сцепила пальцы на коленях и позволила себе выдохнуть. Я волновалась. Не меньше, чем Сианна. Она была сильной — да. Упрямой — безусловно. Но её триггеры были хаотичны, как разбросанные по памяти осколки. Иногда достаточно было взгляда, слова, интонации — и прошлое просыпалось, тянуло за собой всё остальное. Я смотрела внимательно. И когда они наконец повернули обратно ко дворцу, я поднялась и пошла следом, тихо, почти растворяясь в пространстве. У самого входа Сианна обернулась. Наши взгляды встретились — и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Благодарность. Признание. Понимание. Я едва заметно кивнула. Мы шли через зал. Тот самый — высокий, залитый светом, с витражами, колоннами и балконом, нависающим над городом, как точка между землёй и небом. Там уже собрались придворные — слишком много взглядов, слишком много шёпота, слишком много старых страхов, которым только дай повод. Я почувствовала это сразу. Как воздух меняется. Как люди отстраняются, образуя полукруг — неосознанно, инстинктивно, будто пространство само вытесняло Сианну в центр. Несколько человек шагнули вперёд. Один из них — мужчина средних лет, ухоженный, с холодными глазами человека, привыкшего считать себя носителем истины. Он поклонился Генриетте. — Ваша Светлость, — произнес он. — Вы воссоединились с сестрой. — Да, — ответила Генриетта с улыбкой, в которой было слишком много света, чтобы её можно было назвать придворной. — И сегодня мы устроим праздник в ее честь. По залу прошел шепот. Мужчина медленно выпрямился. — Ваша Светлость… — он сделал паузу, будто выбирая слова, но в голосе уже звучало то самое. — Уместно ли это? Улыбка Генриетты исчезла. — Осторожнее, граф, — холодно сказала она. Он поклонился вновь, но не отступил. — Не накличете ли вы беду… — начал он. — Ведь общеизвестно, что Сильвия… — Граф, — перебила Генриетта. Я вышла вперёд. Шаг — и я уже между ними. — Позвольте, — сказала я спокойно. Слишком спокойно. — Вы хотите сказать, что Сильвия-Анна находится под проклятием Чёрного Солнца? В зале стало тихо. Я повернулась к мужчине и встретила его взгляд. — У вас недостоверная информация. Он нахмурился. — Это общеизвестный факт… — Факты, — перебила я, — имеют привычку портиться со временем. Особенно если их повторяют люди, не знающие всей истории. Я сделала ещё шаг — теперь уже не защищая, а наступая. Обошла его по кругу, медленно, как хищник, которому не нужно спешить. — Когда родилась Сильвия, — продолжила я, — родилась и другая девочка. Шепот усилился. — И так уж вышло, — я остановилась за его спиной, — что проклятой оказалась не она. Я обернулась к залу. — А я. Я чувствовала, как внутри всё натягивается до предела. Каждое слово — как шаг по тонкому льду. — Я украла её тело, — сказала я громче. — Провела ритуал. Пока настоящая Сианна гнила в заточении, я строила свою власть. Я снова пошла, обходя уже не одного человека, а весь круг. — Я собрала банду. Я организовала налеты. В том числе — на дом дю Лака. и я убила его. Кто-то ахнул. — Я — источник бед, — продолжала я. — Я — та, из-за кого дрожит этот город. Я остановилась в центре зала. — Слушайте все. И потом не говорите, что не слышали. Я выпрямилась. — Официально заявляю: истинной носительницей проклятия Чёрного Солнца, носительницей бед и страданий являюсь я — Анна Вишневская, последняя из рода де Виш. Тишина была оглушительной. Люди смотрели на меня так, будто перед ними стояло нечто, что ещё не решено — святыня или угроза. Слова закончились. Я обернулась к Генриетте и Сианне и сделала реверанс. — Ваши Светлости. Потом повернулась к придворным. — Княжеский двор. Без поклона. — А теперь… — я улыбнулась. — Поймайте меня, если сможете. Я рассмеялась. Громко. Злодейски. Почти убедительно. Первой пришла в себя Генриетта. — Схватить ее! — приказала она. Сианна смотрела на меня с ужасом. Я увидела, как ее губы шевельнулись. Что ты делаешь… Я развернулась и побежала. Балкон был близко. Слишком. Я растолкала людей, выскочила вперёд и встала на поручень. Высота ударила в грудь. Ноги дрожали. Сердце колотилось так, что заглушало шум зала. Я боюсь высоты. Очень. Я повернулась спиной к обрыву. Улыбнулась в последний раз. — Я обагрю этот город красным, — сказала я. И оттолкнулась. Падение было коротким. Но страх — вечным. Я не закричала. Стиснула зубы так, что заболела челюсть. А потом — руки. Знакомые. Надёжные. Тьма, тепло, запах ночи. Детлафф. Он опустил меня в узком закоулке Боклера. Камень был холодным, влажным. Я едва удержалась на ногах. Меня трясло. Руки дрожали. Зубы стучали. — Сумасшедший план, — нахмурился он. — Оно того стоило? — Надеюсь, — выдохнула я. — они купились. Иначе… — Иначе? — прищурился он. Я попыталась улыбнуться. — Придётся реализовать обещанное. Он нахмурился сильнее. — Правда зальёшь город красным? — Ага, — нервно хмыкнула я. — Полусладким. Желательно Сангреалем. Он покачал головой. Таверна стояла на самом краю города — там, где камень уступал место утоптанной земле, а фонари горели реже и тусклее. Здесь пахло дымом, жареным мясом и вином попроще, чем то, что подавали во дворце, но именно поэтому воздух казался честнее. Никто не следил за манерами. Никто не шептался из-под веера. Здесь ели, пили и говорили вслух то, что в центре города только думали. Я сидела, сгорбившись чуть сильнее обычного, натянув капюшон почти до носа. Привычка. За последние часы я снова стала Сианной — той, что скрывается, той, на которую смотрят украдкой. Иронично, что теперь это было добровольно. Передо мной стояла тарелка с простым ужином — хлеб, тушеное мясо, немного сыра. Я ела медленно, без аппетита, больше из упрямства, чем из голода. Вино было терпким, молодым, слегка кислым — оно царапало горло и возвращало в тело ощущение реальности. Детлафф сидел напротив. Спокойный, собранный, будто шум таверны существовал отдельно от него. Он пил мало, скорее для компании, чем из желания. — Это последний мой вечер в вашем мире, — сказала я, не поднимая взгляда. Слова легли на стол так же просто, как хлебные крошки. Он не вздрогнул. Не спросил «почему». Только посмотрел внимательнее. — Я буду скучать, — продолжила я после паузы. — Правда. Но… — я покрутила бокал в пальцах, наблюдая, как вино оставляет следы на стекле. — Оставаться в мире, который может в любой момент превратить тебя в неизвестную тварь… мне страшно. Я наконец подняла глаза. — А если я изменюсь? Если однажды проснусь — и причиню вред тем, кто мне дорог? — голос чуть дрогнул, но я не дала ему сорваться. — Нет. Лучше я буду далеко и знать, что вы в порядке. Такая цена меня устраивает. Я сделала глоток. — Бонусом я очистила репутацию Сианны. Надеюсь, теперь ей не придется прятаться. Детлафф наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами нашего стола. — Забавно, — сказал он спустя мгновение. — Пока ты говорила, я слышал разговоры вон за тем столом. Он едва заметно кивнул в сторону дальнего угла таверны, где несколько мужчин уже изрядно напились. — Новости долетели быстро. И обросли подробностями ещё быстрее. Я поморщилась. — И что на этот раз? — Белобрысая девица из рода де Виш, — начал он ровным голосом, будто пересказывал погоду, — очернила княжну, покушалась на жизнь княгини и пообещала залить город кровью. Что, впрочем, ожидаемо от проклятой крови. Он сделал паузу. — Некоторые уверены, что ты уже не человек. Другие — что тебя видели сразу в трёх местах. Один утверждал, что ты прыгнула с балкона и исчезла в дыму. Я фыркнула, но внутри что-то сжалось. — Значит, сработало, — тихо сказала я. — Сианна теперь не главная страшилка Туссента. — Да, — подтвердил он. — Теперь у них есть ты. Я откинулась на спинку скамьи. — Я устала игнорировать Сианну, — призналась я. — Она пыталась связаться со мной. Через шпильку. Пришлось убрать её так, чтобы не соприкасалась с кожей. Эта связь… слишком прямая. Слишком живая. Я потерла виски. — Я знаю, что она чувствует. И это… — я замолчала, подбирая слово, — выматывает. Детлафф посмотрел на меня внимательно. — Ты будешь с ней прощаться? Я не ответила сразу. Молчание затянулось. Таверна шумела, кто-то смеялся слишком громко, где-то звякнула кружка, но всё это будто происходило за толстой стеной. — Я боюсь этого прощания, — наконец сказала я. — Потому что тогда мне придётся рассказать всё. Про ведьмака. Про серебро. Про Гюнтера. Про то, что я ухожу. Я сжала пальцы. — А я не уверена, что выдержу её взгляд, если она попросит меня остаться. Детлафф сделал глоток вина. — Скорее всего, — сказал он спокойно, — на том самом балконе будет гореть свет. Я посмотрела на него. — Ты уверен? — Да. Он не объяснял. И не нужно было. Когда мы вернулись ко дворцу, я сразу поняла, что он имел в виду. На балконе тех самых покоев, где я ночевала в прошлый раз, действительно горела свеча. Аккуратная, одинокая, поставленная на стул, вынесенный из комнаты. Маленький маяк в морозной ночи. Меня раскусили. Детлафф поднял меня так же легко, как тогда — без слов, без суеты. Балкон встретил холодом камня и запахом воска. Я сразу прижалась к колонне, словно могла в ней раствориться. Я осторожно заглянула внутрь. Сианна была одна. Конечно. Я постучала тихо. Дверь открылась почти сразу. — Ты чего на ночь дверь не закрываешь? — спросила я, заходя внутрь и сбрасывая капюшон. — А вдруг маньяк или убийца? Сианна сидела в кресле с книгой и бокалом вина. На столике — закуски и ещё два бокала. — Поверь, — сказала она спокойно, — я как раз ждала, когда ко мне явится самое опасное создание в княжестве. И нет, я сейчас не про Детлаффа. Он проигнорировал её реплику с достойным уважением к её характеру. Я хихикнула. — Неужели всё так плохо? — Шутишь? — она отложила книгу. — Твой цирк не затронул только меня. Ну, может, ещё Генриетту. — Она кивнула на стол. — Садись. Угощайся. Я тут же потянулась за чем-то вроде оливки. — Я, конечно, рассчитывала сорвать куш и стать местной знаменитостью, — сказала я с набитым ртом, — но не ожидала такого фурора за пару часов. Сианна захлопнула книгу окончательно. Подалась вперёд, уперевшись локтями в колени, и посмотрела мне прямо в глаза. — Когда ты собиралась мне рассказать? Оливка встала поперёк горла. Детлафф поднялся. — Я буду рядом, — сказал он и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я проводила его жалобным взглядом, но… нет. Хватит бегать. Я наконец проглотила. — Как ты догадалась? — тихо спросила я, наливая вина. — Что ты решила свалить из этого мира? — Сианна откинулась на спинку кресла. — Сразу. Ты слишком неженка, Анна. И не справилась бы с охотой после такого вызова. Я поморщилась. — Спасибо. — Я благодарна тебе за подарок, — продолжила она, уже тише. — Но, чёрт возьми… почему он прощальный? Я поставила бокал и повернулась к ней. — Есть кое-что, чего ты обо мне не знаешь. И я рассказала. Про ведьмака. Про медальон. Про серебро и дымящуюся кровь. Про зеркального человека. Про страх — не смерти, а того, что однажды я могу стать угрозой. — Я не готова к тому, — сказала я, — что однажды буду вынуждена просить убить меня ради твоей же безопасности. — Но, может, ты просто… станешь как Детлафф, — выдохнула она, хватаясь за соломинку. — Высшими вампирами не становятся, — хмуро сказала я. — Ты это знаешь. — Да не придирайся ты! — сорвалась она. — Это пример! Он же может уничтожить город за часы, но не делает этого! — А я не знаю, на что буду способна, — перебила я. — И не хочу проверять. Мы встали почти одновременно. — Мне пора, — сказала я. — Сианна… будь счастлива. И не давай себя в обиду. — Мне тебя будет не хватать, — тихо ответила она. Мы обнялись. Я аккуратно вытащила шпильку из её волос. — Могла бы и попросить, — буркнула она. — Добровольно отдашь — потеряешь, — ответила я. — А так она сама к тебе вернётся. Через пару дней. Никогда не давай её добровольно. Даже посмотреть. — Как всегда до жути душная… — Возможно, — улыбнулась я. — Может, ещё свяжемся. Я помахала шпилькой и вышла, закрыв за собой дверь. Я не видела, как Сианна подошла к стеклу. Как стояла там долго. Как смотрела, как я растворяюсь в морозной ночи — уже не проклятая княжна, а та, кто забрала это имя на себя. И ушла с ним. Мы вернулись в башню Дун Тынне, когда ночь уже окончательно вступила в свои права. Здесь всегда было тихо — не мёртвая тишина, а та, в которой слышно, как дом дышит. Камень хранил тепло прошедших дней, дерево пола скрипело знакомо, почти ласково. Башня принимала нас как старых жильцов, не задавая вопросов. Я прошла в кабинет и остановилась у стола. Моего стола. Провела ладонью по поверхности — медленно, будто проверяя, настоящий ли он. Смешно. Я знала каждую царапину, каждую неровность. Здесь всё началось. С письма. С попытки объяснить себя миру, который не просил объяснений. Логично было закончить так же. Я села, достала бумагу, перо. Зажгла свечу — не потому что темно, а потому что так правильнее. Пламя дрогнуло, отразилось в стекле окна. За ним — ночь, виноградники, дальние огни Боклера. Мир, который я так и не стала считать своим. Я начала писать. Медленно. Нарочно медленно. Выводила буквы аккуратно, будто каждая могла оттянуть момент прощания ещё на секунду. Иногда останавливалась, перечитывала строчку, стирала, переписывала. Не потому что не знала, что сказать — наоборот. Потому что знала слишком хорошо. Я писала Сианне не как княжне. Не как проклятой. И даже не как сестре Генриетты. Я писала другу. О том, что она сильнее, чем думает. Что ее ярость — не проклятие, а топливо, если научиться с ней жить. О том, что ей больше не нужно прятаться. О том, что мир жесток, но она уже пережила худшее. И — да — я писала, что ухожу. Без драм. Без подробностей. Без «почему». Иногда достаточно просто знать, что тебя не бросили, а отпустили. Бумага, как и всё в этом мире, оказалась конечной. Последняя строка закончилась слишком резко. Я ещё несколько секунд смотрела на неё, будто могла дописать мысль взглядом. Потом аккуратно сложила лист, сформировала импровизированный конверт и запечатала. Пальцы дрожали. Детлафф всё это время был рядом. Не стоял над душой. Не уходил. Он опирался плечом о стену, сложив руки, и смотрел куда-то в сторону окна. Присутствовал ровно настолько, насколько нужно. Я отложила конверт. — Пора… — сказала я вслух, и собственный голос показался мне чужим. Глаза предательски увлажнились. Я резко провела ладонью по щеке, будто могла стереть сам факт слёз. Встала. Кресло тихо отъехало назад. — Ты готова? — спросил он. Я усмехнулась. Криво. — Нет, — честно ответила я. — Но, кажется, это не обязательное условие. Он подошёл ближе. Не касаясь. Просто рядом. — Ты можешь остаться, — сказал он спокойно. Без нажима. Без надежды. — Никто не держит тебя силой. — Вот именно, — тихо ответила я. — И это пугает больше всего. Я сделала вдох. Потом ещё один. Потом резко выдохнула, будто собиралась нырнуть в холодную воду. Детлафф поднял руку. Воздух перед нами дрогнул. Потемнел. Свернулся, как ткань, и разошелся, открывая портал. За ним — знакомая, до боли родная серость. Мой мир. Зима. Холодное небо. Другое дыхание реальности. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Сейчас. Или никогда. Я сделала несколько глубоких вдохов, зажмурилась — и шагнула вперёд. И врезалась. Глухо. Жестко. Как в каменную стену. — Какого…?! Я отшатнулась, не сразу поняв, что произошло. Сердце ухнуло вниз, потом бешено заколотилось. Я попробовала снова. Шаг. Удар. Еще раз. И ещё. Портал был — я видела его, чувствовала холод, исходящий от него, — но он не принимал меня. Как стекло. Как невидимая преграда. В какой-то момент я просто оперлась о него лбом. Потом медленно сползла вниз, пока не села на пол. И начала тихо, бессмысленно стучать по поверхности пальцами. Тук. Тук. Тук. — Кажется… — голос сорвался, — я опоздала… Я посмотрела на свои руки. Они дрожали так, что я едва удерживала их в поле зрения. Детлафф не сказал ни слова сразу. Он смотрел на портал — внимательно, сосредоточенно, как хищник, столкнувшийся с непонятным препятствием. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было паники. Была злость. Холодная. Глубокая. Очень старая. — Он закрылся для тебя, — сказал он наконец. — Почему? — прошептала я. — Я же… я всё сделала правильно. Он опустился рядом, на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Потому что мир, который ты пытаешься покинуть, — сказал он тихо, — уже считает тебя своей частью. Я резко подняла голову. — Нет. Нет-нет-нет. Мы так не договаривались. Я вскочила и метнулась к столу. Схватила нож — тот самый, которым резала бумагу. Лезвие блеснуло в свете свечи. Я замерла на мгновение. Потом всё же резанула по ладони. Кровь выступила сразу. Тёмная. Настоящая. И почти мгновенно начала затягиваться. Я смотрела, не моргая. — Ничего… — прошептала я. — Ничего не изменилось… Я не понимаю… Нож выпал из пальцев и с глухим звоном ударился о пол. — Анна, — голос Детлаффа стал жёстче. — Посмотри на меня. Я посмотрела. — Ты всё ещё ищешь доказательство, что ты чужая, — сказал он. — Но мир уже сделал выбор. — Я не хочу! — вырвалось у меня. — Я не просила этого! Я просто… я просто хотела уйти красиво! Он медленно подошел и протянул мне руку. Не тянул. Просто предложил. — Ты хотела защитить тех, кого любишь, — сказал он. — И это ты сделала. Но ты не можешь контролировать, кем тебя решит сделать реальность. Я сжала его пальцы. Сильно. — А если я стану опасной? — прошептала я. — Если однажды… — Тогда, — перебил он спокойно, — ты скажешь мне. И мы решим это вместе. Портал за нашими спинами медленно схлопнулся. Воздух выровнялся. Мир сделал вид, что ничего не происходило. А на столе все так и осталось лежать письмо, которое никуда уже не нужно было отправлять.