Ария без голоса

Декабрь, 1933. Новый Орлеан.       Зима в Новом Орлеане — это не снег и не мороз, а особое состояние мира. Воздух, обычно плотный от ароматов жасмина, речной сырости и жареных пончиков, становился вязким и тягучим, пропитанным серой, неумолимой изморосью. Она проникала сквозь шерсть самого дорогого пальто, цеплялась за кирпичные стены вьющимися папоротниками плесени, въедалась в кости тупой, ноющей сыростью. Это был сезон гниения, замедленного и торжественного. Для Бесси этот сезон наступил внутри.       После истории с Маллоем внешний мир для неё не изменился, но воспринимался иначе. Звуки города — гудки автомобилей, далёкая музыка с Бурбон-стрит, крики уличных торговцев — доносились до неё как сквозь толстое, звукопоглощающее стекло. Цвета потускнели, выцвели до оттенков грифельной доски и мокрого пепла. Она двигалась по улицам, как автомат, её единственными якорями были холод запонки у груди и шероховатость волос на рукояти ножа, спрятанного в складках платья. Но даже эта связь с прошлым теперь казалась призрачной, как воспоминание о сне.       И главное — появилось Чувство. Не предчувствие, а именно физическое ощущение — тяжёлого, недоброго внимания, направленного на неё, как луч прожектора в ночи. Месть была совершена, но вместо ожидаемого пусть даже горького покоя, внутренняя пустота раздулась, превратившись в чёрный, пульсирующий пузырь, и наполнилась новым, леденящим содержимым — ощущением слежки.       Она ловила на себе взгляды. Не те, к которым привыкла — восхищённые или похотливые взгляды поклонников в «Ла Сорсьер». Эти были иными. Лишёнными всякой человеческой теплоты, любопытства или желания. Они были оценочными. Как взгляд энтомолога на редкий, ядовитый экземпляр в коллекции. Они скользили по ней из глубоких, тёмных подворотен в квартале за библиотекой, останавливались на её фигуре на секунду дольше необходимого из окон медленно проползавших, как чёрные жуки, «Паккардов» или «Кадиллаков». Они не были полицейскими — копы имели особую, грубоватую прямолинейность. Эти наблюдатели были тоньше, холоднее. Казалось, они изучают не её действия, а её суть, считывая невидимые метки на её ауре.       Однажды, возвращаясь поздно из читального зала, где она по инерции перебирала старые газеты, не видя строк, она чётко увидела одного из них. Мужчина в безупречном тёмном пальто и шляпе с узкими полями стоял в нише портика старого здания. Его лицо было бесцветным, как промокательная бумага. И он не просто смотрел. В тонких, в перчатках, пальцах он держал маленький блокнот, и карандаш быстро, почти судорожно, выводил в нём какие-то линии, углы, штрихи, взгляд его мелькал между бумагой и её силуэтом. Он зарисовывал её. Он поднял глаза, встретил её взгляд. И в его совершенно пустых, серо-голубых глазах не было ни смущения, ни угрозы. Только холодная констатация: объект обнаружен. Затем он повернулся и растворился в переулке с неестественной, скользящей быстротой, будто его ноги не касались мокрого асфальта.       С этого момента сомнений не осталось. За ней не просто наблюдали. За ней охотились целенаправленно и профессионально. Она, пытавшаяся быть тенью, сама стала мишенью. Она металась, как загнанная лиса: меняла маршруты до абсурда, трижды за ночь пересекая один и тот же мост; носила нож теперь не в сумке, а в специально сшитых ножнах на предплечье, под рукавом; сменила ещё две дешёвые гостиницы. Но чувство, что невидимая сеть уже наброшена и медленно, неотвратимо затягивается, не отпускало ни на секунду. Оно преследовало её даже во сне. Ей снились теперь не он и болото, а бесконечные каменные лабиринты с низкими сводами, где слышался тихий шепот на языке, похожем на льющуюся воду и ломающееся стекло. Ей снились вспышки зелёного, ядовитого, без тепла пламени, вырывающегося из трещин в стенах. Она просыпалась среди ночи с ощущением, будто невидимые, костяные руки сдавливают ей горло, а кожа горит ледяным, обжигающим холодом.       Роковая ночь настигла двадцать первого декабря, в ночь зимнего солнцестояния. Самую длинную, самую тёмную ночь в году. Ночь, когда, как говорят старые легенды, граница между мирами истончается до предела.       Это был обычный, унылый вечер в «Ла Сорсьер». Дождь стучал в закопчённые окна, зал был наполнен привычной, сонной публикой. Бесси вышла на сцену. Она пела. Голос, окончательно лишённый даже призрака надежды или томности, стал чистым инструментом, холодной и отточенной сталью, рассекающей душу не для того, чтобы ранить, а чтобы препарировать. Она пела о пустоте после потери, и в зале смолкали даже звонкие бокалы. Когда она сошла со сцены в полумрак за кулисами, к ней подошёл Луи. Лицо хозяина клуба было землисто-серым, на лбу блестел холодный, липкий пот. Его глаза, обычно такие сонные и добродушные, бегали, не находя точки для остановки, как у загнанного животного. — Бесси, детка… тут для тебя, — он прохрипел, сунув ей в холодную ладонь маленький, тёмно-синий конверт из плотной, дорогой бумаги, от которого пахло сандалом, амирисом и чем-то едким, металлическим, словно озоном после грозы. — Джентельмен передал. Сказал — очень и очень важно. Лично в руки.       Она развернула конверт без особых эмоций. Внутри лежала визитная карточка. На ней не было ни имени, ни фамилии, ни титула. Только одно слово, вытесненное серебряной, мерцающей при тусклом свете фольгой: «ПРОСЛУШИВАНИЕ». И ниже — адрес. Не просто адрес, а точный указатель особняка в самом сердце аристократического Гарден-Дистрикт, где жили потомки плантаторов и банкиров, чьи состояния пережили и войну, и кризис. — Кто? — спросила она, и её собственный голос прозвучал для неё ровно и чуждо. — Клянусь всем святым, не знаю! — зашептал Луи, оглядываясь, будто боялся, что тени на стенах его подслушают. — Важный… очень важный тип. Одет… ну, как из старой книжки. Словно не из нашего века. Сказал, ты ему нужна для частного мероприятия. Очень высокого уровня. Заплатит… — он назвал сумму. Цифра была такой, что у неё на миг перехватило дыхание и похолодели пальцы. Это были деньги, за которые можно было исчезнуть навсегда. Купить новую жизнь в другом полушарии. — Но, детка, слушай старика… я бы не… Он выглядел… нездорово. Глаза такие… пустые. Как у рыбы на льду. И улыбка… не к добру.       Инстинкт, дикий и первобытный, вопил внутри неё единым, оглушительным словом: «БЕГИ!». Но разум, тот самый холодный, прагматичный механизм, который она в себе выковала, тут же включился в расчёт. Побег тоже требует ресурсов. Паспорт, билеты, взятки, жизнь в подполье — всё это стоит денег. А эта сумма… Она смотрела на карточку. Ирония была горькой, совершенной и удушающей. Последнее прослушивание в её карьере. И, возможно, в жизни.       Она кивнула Луи, ощущая, как её лицо застывает в безжизненной маске. « - Передай, что я приду.       Но она не была настолько наивна. Идти по указанному адресу было бы чистейшим самоубийством, глупой ловушкой, в которую заманивают кролика. Вместо этого, вернувшись в свою каморку, она наспех, с механической скоростью, собрала свои немногочисленные вещи в старый, потрёпанный чемодан. План был прост: лечь на дно до утра, а с первыми лучами солнца, которого, впрочем, не предвиделось, исчезнуть на первом же поезде, идущем на север. Куда угодно. Она вышла через чёрный, редко используемый служебный выход, ведущий в глухой, заваленный ящиками и воняющий тухлой рыбой переулок. Дождь сеял мелкой, колющей изморосью. Пальто было накинуто на плечи, чемодан — в одной руке, другая — в кармане, сжимая рукоять ножа так, что узор из волос впивался в ладонь.       Их было трое. Они возникли из теней не с разных сторон, а как будто вырасли из самой темноты, из струй дождя. Высокие, в идентичных тёмных, длинных пальто, лица скрывали низкие поля фетровых шляп. Первый ударил её по затылку. Удар был не грубым и не оглушающим, а точным — чем-то мягким и невероятно тяжёлым, мешочком с мелким свинцом или песком. Мир заплясал, поплыл разноцветными пятнами, ноги подкосились. Второй и третий подхватили её падающее тело прежде, чем оно с глухим стуком ударилось о мостовую. В последнее мгновение ясности она успела вдохнуть запах — ладана, пчелиного воска и чего-то горького, как полынь и миндаль одновременно. Затем на лицо накинули плотный, грубый холст, пропитанный той же горькой одурманивающей смесью. И сознание, не в силах сопротивляться, поглотила густая, сладковатая, всепоглощающая тьма. ~~~ Очнулась Бесси от холода. Не просто прохлады, а леденящего, каменного, идущего из самых недр земли холода, что проникал сквозь кожу, мышцы прямо в кости. Он исходил от массивной плиты из тёмного, отполированного до зеркального блеска камня, на которой она лежала на спине. Её руки и ноги были растянуты в стороны и прикованы к массивным, покрытым паутиной времени железным кольцам, вмурованным в камень. Рот был забит тугим кляпом, от которого исходил тот же горьковатый, травяной запах. Над ней, теряясь в клубящейся темноте, высился стрельчатый, готический свод потолка. Подвал. Или склеп. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахнущим вековой сыростью, плесенью, ладаном, воском и ещё чем-то — сладковатым, приторным и в то же время остро-металлическим, как запах свежей, горячей крови, смешанный с озоном после мощного электрического разряда.       Вокруг каменной плиты, образуя безупречно ровный круг, стояли люди. Мужчины и женщины, человек двенадцать, не больше. Они были одеты в дорогие, но строгие, лишённые украшений одежды тёмных, приглушённых тонов — тёмно-синий, графитовый, черный. Некоторые, преимущественно постарше, носили поверх чёрные шёлковые мантии с глубокими капюшонами, откинутыми назад. Их лица не выражали ни жестокости, ни фанатизма, ни любопытства. Они были спокойны до отрешенности, как генералы в ночь перед боем. В центре круга, прямо напротив её головы, стоял мужчина. Лет пятидесяти, с проседью на висках, аккуратно уложенной сединой в тёмных волосах. Его лицо было вырезано будто из старой, пожелтевшей слоновой кости — тонкое, с высокими скулами, острым носом. Но главное — глаза. Цвета мёрзлой воды, отражающие лишь слабый свет свечей, без глубины, без намёка на душу.       Он поднял руку в безупречной белой перчатке. И тишина, и без того гробовая, уплотнилась, стала осязаемой, давящей. — Ecce. Вот она, — его голос прозвучал низко, мерно, без тени эмоций, но с отчётливыми, певучими интонациями, напоминающими чтение древней литургии на забытом языке. — Избранная. Проводница. — Он сделал неторопливый шаг вперёд, и его безжизненный взгляд скользнул по её связанному телу, будто считывая невидимые знаки. — Её аура… очищена от света. Глубока тенями. Отчаяние, выжженная боль, воля, обращённая во зло… печати на ней явлены и зримы. Она — пустой, стерильный сосуд. Идеальный тигель. Готовый принять инобытие.       Он говорил о ней не как о человеке, не как о женщине, даже не как о жертве. Он говорил как алхимик о реторте, как инженер о детали механизма. Никто в кругу не произнёс имени «Аластор». Никто не говорил о болоте, о выстреле, о мести. Потому что не знали. Для этих людей она была абстракцией, наделённой нужными, чисто техническими свойствами: пустота, отчаяние, связь с тёмным эпизодом. Идеальный живой-неживой проводник.       Женщина в чёрной мантии, стоявшая справа от него, с лицом, застывшим в вечной, ледяной строгости, кивнула. Её движения были экономны и точны. — Приступим к очищению тигля. Фаза первая: лишение облика.       То, что началось, было не просто насилием. Это был ритуализированный, систематический процесс стирания, цель которого заключалась не в причинении страданий телу, а в методичном уничтожении личности, в растворении «я», чтобы осталась лишь биологическая оболочка, чистый проводник.       Сначала — лишение облика. К плите подошла другая женщина, помоложе, с невероятно нежными, почти ласковыми движениями. В одной её белой, тонкой руке — ножницы с блестящими лезвиями, в другой — опасная бритва с перламутровой ручкой. Без предупреждения, без слова, холодное лезвие коснулось кожи у её виска. Раздался противный, скребущий звук, когда острая сталь скользнула по черепу. Прядь её тёмных, некогда густых волос, последний след её сценического образа, её женственности, бесшумно упала на холодный камень. Бесси зажмурилась, чувствуя, как вместе с каждой прядью с неё сдирают последние слои защиты, идентичности, обнажая уязвимую, стерильную, детскую плоть под ней. Затем, такими же методичными, безличными движениями, они разрезали и сняли с неё всю одежду. Ткань рвалась с тихим шорохом. Стыд был жгучим, унизительным и абсолютно бесполезным. Она перестала быть женщиной, человеком. Она стала анатомическим экспонатом, голым объектом на холодном столе.       Затем — фаза осквернения. Наполнение тигля чуждой волей.       Оно совершалось с той же ледяной, ритуальной точностью, что и бритьё. К ней поочерёдно подошли трое мужчин из круга. Их движения были лишены желания, лишены даже жестокости как таковой. Это была техническая процедура, этап процесса. Они касались её, проникали в неё, двигались с монотонным, почти механическим ритмом, синхронизированным с низким, гортанным гулом, который начали издавать остальные участники. Ни взгляда в глаза, ни слова, ни звука, кроме тяжёлого, ровного дыхания и противного скрипа кожи о холодный камень. Их коллективный, равнодушный взгляд, устремлённый куда-то поверх неё, растворял её остаточное «я» быстрее любой физической боли. Она пыталась уйти в себя, найти тот самый уголок памяти, где хранились его прикосновения — дикие, жадные, но адресованные ей, Бесси. Но эти новые прикосновения не были адресованы никому. Они совершались над безликой материей, над «тиглем», «сосудом». И с каждым безразличным толчком, с каждым холодным прикосновением чужих рук, рушились последние внутренние стены, опоры её души. Оставалась лишь сырая, онемевшая пустота и всепроникающее, тотальное чувство осквернения, проникшего глубже костей, в самую сердцевину того, что она когда-то звала собой.       Когда процедура завершилась, они отошли так же безмолвно, как и подошли, как рабочие, завершившие важный, но грязный этап сборки. На её коже не осталось следов страсти или насилия, лишь физические свидетельства вторжения и холодная, липкая плёнка какого-то маслянистого, пахнущего миррой и медью состава, которым её намазали перед началом. Она лежала, не в силах даже содрогнуться, её сознание тонуло в мутном, бездонном океане стыда, отчуждения и абсолютной внутренней тишины.       Только тогда, когда её воля была сломана, а душа обнажена до немого, инстинктивного ужаса, главный ритуалист с лицом из слоновой кости приступил к ключевой фазе: начертанию печатей. Опечатывание сосуда.       Он взял тонкую, длинную иглу из чёрного, вулканического обсидиана, отполированного до зеркального блеска, и небольшую серебряную жаровню, в которой тлели угли, посыпанные ароматными смолами. Рядом на низком столике стояла чаша из тусклого, чёрного металла, наполненная густой, тёмно-бурой пастой, от которой тянуло медью, миррой, пеплом и… чем-то органическим, угасшим. — Порог её воли пал. Защитные барьеры сокрушены, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучали отзвуки холодного, безликого удовлетворения. — Она прозрачна для эфира. Готова к маркировке.       Он начал наносить на её кожу — на центр лба, над сердцем, на низ живота, на внутренние стороны запястий и лодыжек — сложные, угловатые, геометрические символы. Они не были похожи ни на какие известные ей алфавиты или руны. Обсидиановая игла входила в кожу, оставляя жгучую, точную точку, а следом его пальцы в белых перчатках втирали пасту. Каждый символ прожигал не только кожу. Он, казалось, вжигался прямо в её подавленную, беззащитную психику, становясь каналом, шлюзом. Через эти начертания, она с ужасом ощущала, утекают её последние остатки «самости» — смутные образы, отзвуки эмоций, даже память о боли. Всё замещалось ледяным, безразличным ожиданием конца, покорностью абсолютной пустоте.       Они запели.       Негромко, монотонно, на странном, забытом языке, где латинские слова сплетались с гортанными, щёлкающими звуками, не принадлежавшими ни одному живому наречию. Их голоса вибрировали в сыром воздухе, входили в резонанс с холодом камня под ней, наполняя склеп низким, гипнотическим гулом, от которого дрожала вода в стоящих по углам чашах.       Женщина в чёрном подошла с новым инструментом — серебряным ланцетом, лезвие которого было не просто отполировано, а вычернено в каком-то особом пламени, поглощавшем свет. Без малейшего колебания, точным движением, она провела им по внутренней стороне её левого предплечья, там, где когда-то было маленькие пятна от библиотечных чернил. Боль была острой, чистой, почти что освежающей на фоне общего онемения и душевной кататонии. Тёплая, алая, её собственная кровь полилась тонкой, ровной струйкой в подставленную другую серебряную чашу, более широкую и плоскую. Они собирали её с церемониальной, почти благоговейной тщательностью алхимиков, ловя каждую каплю, как драгоценный реагент.       Главный ритуалист принял чашу, поднял её над сложным, многослойным рисунком на полу, выложенным солью, серой, толчёным чёрным камнем и порошком из высушенных растений. Рисунок представлял собой концентрические круги и пересекающиеся линии, сходившиеся к точке прямо под её плитой. — Sanguis Conductoris effusus est! — его голос зазвучал громче, металлически звеня под сводами, и в нём впервые появились отзвуки холодного, безличного экстаза. — Via aperta est! Umbra trans Velum, descende! Hunc vascellum accipe et vim tuam nobis manifesta!       Он выплеснул содержимое чаши в центр рисунка, точно в эпицентр схемы.       Вещество, смешавшись с порошком на полу, зашипело, как раскалённое железо, опущенное в ледяную воду. Но это был лишь звуковое сопровождение. Из точки соприкосновения вырвались не просто клубы дыма, а потоки зелёного, фосфоресцирующего, ядовитого не-света. Он не рассеивался, а клубился, сгущался, образуя меняющиеся, нестабильные формы — подобия лиц, когтистых лап, спиралей. Воздух затрещал, наполнившись едким запахом озона, серы и палёных волос. Все свечи в железных подсвечниках, расставленных по периметру, вспыхнули тем же ядовито-зелёным, холодным пламенем, отбрасывая на своды и стены гигантские, пляшущие, уродливые тени, которые, казалось, жили собственной, независимой от источника жизнью.       В центре этого пробуждающегося, инфернального хаоса главный ритуалист взял последний, главный инструмент. Это был стилет. Длиной в предплечье, из тёмного, матового, не отражающего свет металла, похожего на воронёную сталь, но не настолько простую. Его острие не было заточено в привычном смысле — оно казалось кристаллическим, фасетчатым, и изнутри его структуры мерцал тот же зелёный, неземной свет. Ритуалист подошёл к плите, встал у её изголовья, и поднял стилет над её обнажённой, неподвижной грудью, держа его вертикально, обеими руками в белых перчатках, с торжественностью священника, возносящего чашу во время пресуществления.       В его глазах цвета мёрзлой воды теперь не было пустоты. В них горел холодный, безличный, всепоглощающий триумф учёного, в момент истины. Он смотрел уже не на неё, а сквозь неё, в раскрывающиеся где-то в ином измерении, в самой ткани реальности, врата. — Portae expectant. Ritum perficiemus. — Его шёпот потонул в нарастающем, идущем теперь, казалось, от самого камня, от воздуха, от колебания пространства гуле.       Он вонзил стилет.       Удар был не таким, как от стали. Он был… вибрирующим, резонирующим. Будто в самое ядро её существа, в сердце, вбили кристаллический гвоздь, подключённый к динамо-машине иной, чужеродной вселенной. Ослепительная, белая, невыразимая боль на миг вспыхнула, прожигая сознание насквозь, испепеляя последние обрывки мысли. А затем её поглотил накатывающий изнутри, из самой раны, всепоглощающий, абсолютный холод. Холод, который не был отсутствием тепла. Он был активной, живой, всезаполняющей субстанцией, антитезой жизни. Он растекался из точки удара по венам, артериям, нервным путям, выжигая изнутри остатки её жизненной силы, воспоминаний, эмоций, самой её сущности. Он не убивал. Он замещал.       Она не умерла мгновенно. Стилет служил антенной, проводником, каналом. Её жизнь, её душа, всё, что делало её Бесси, а до этого — Беатрис, медленно, с ужасающей чёткостью и неотвратимостью, вытягивалось через эту рану в зияющую пустоту за зеленеющими вратами. Она чувствовала, как ледяные, тёмные волны уносят обрывки её бытия: звук саксофона в дымном зале «Ла Сорсьер»… холодок серебряной запонки, впивающейся в кожу у сердца… вкус его холодных губ в последнем, печальном поцелуе на болоте… свинцовый цвет ночного нега над кипарисами… ярость, кристаллизовавшуюся в груди в ледяной шар… гнетущую, вселенскую пустоту после совершённой мести…       Зрение сузилось до тоннеля, в дальнем конце которого плясало и пульсировало ядовито-зелёное пламя. Шум в ушах превратился в оглушительный, вселенский гул, в котором угадывались те же чужие, гортанные голоса, поющие свой победный гимн на непонятном языке. Она больше не чувствовала тела, прикованного к холодному камню. Она была лишь угасающим сознанием, слабым сигналом, медленно растворяющимся в ледяном, беззвёздном потоке, утекающем в бездонную, немую пустоту.       В последние доли секунды, когда от её «я» не осталось почти ничего, проскользнула последняя, горькая мысль, лишённая уже даже страха или сожаления, лишь констатация абсолютного, космического абсурда:       Вся песня… вся борьба… вся эта боль… чтобы стать просто топливом… расходным материалом… для чужой, бессмысленной бессмыслицы…       И тьма накрыла её с головой. Не чёрная, не уютная. А зелёная, беззвёздная, абсолютная и бездонная. Последний след сигнала, тончайшая вибрация, которую когда-то можно было назвать душой, исчезла из мира. Погасла. Растворилась. ~~~       Стилет в руке ритуалиста перестал светиться изнутри. Зелёный, фосфоресцирующий дым медленно рассеялся, будто втянулся обратно в прожжённые навсегда линии рисунка на полу. Гул стих, оставив после себя звонкую, давящую тишину. В склепе воцарилась гробовая, леденящая атмосфера, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием участников и тихим шипением догорающих зелёных свечей, которые теперь снова горели обычным, жёлтым пламенем.       На каменной плите лежало безжизненное тело. Обритое, испещрённое тёмными, засохшими символами, с маленькой, почти аккуратной, не кровоточащей раной прямо над сердцем. Пустой сосуд. Разбитый тигель. Ритуал был завершён. Цель достигнута.       Мужчина с лицом из слоновой кости бережно, с почти нежной тщательностью, вытер стилет куском чёрного бархата и уложил его в длинный, узкий футляр из тёмного дерева. — Присутствие зафиксировано. Канал стабилизирован, — констатировал он, и в его голосе вновь не было ни эмоций, ни триумфа, лишь сухая констатация факта, как у учёного, записывающего результат удачного эксперимента. — Сила принята и направлена. Эманация устойчива.       Он обвёл взглядом круг усталых, но довольных лиц. Его взгляд остановился на самом молодом участнике, юноше лет восемнадцати, с бледным, ещё не очерствевшим лицом, на котором читалось смешение трепета и отвращения. — Избавься от оболочки. Река примет прах. Пусть воды завершат цикл очищения.       Юноша кивнул, стараясь не смотреть прямо на плиту. Он подошёл, с усилием стянул безвольное, уже окоченевшее тело на каменный пол, сгрёб в грубый, холщовый мешок и, волоча за собой этот бесформенный свёрток, потащил к заржавленному, полускрытому в тени люку в дальнем углу склепа. Раздался глухой, отдалённый плеск, и сильное подземное течение унесло свёрток в чёрную, кишещую тайнами утробу городских коллекторов, навстречу великой, равнодушной Миссисипи.       Участники ритуала молча, без лишних слов, расходились, гася свечи, унося инструменты, стирая с лица следы усталости. Никто не произнёс ни слова об умершей. Никто не вспомнил о певице по имени Бесси, в чьём голосе когда-то звучал блюз и ледяная ярость. Она выполнила свою функцию. Расходный материал был израсходован. Сосуд — разбит. Тигель — опустошён. В протоколах их тайного общества появилась лишь сухая запись об успешной активации канала номер такой-то, с использованием проводника-женщины, соответствовавшего необходимым параметрам.       Снаружи, над спящим Новым Орлеаном, лил холодный, равнодушный, зимний дождь, смывая с мостовых и крыш следы прошедшего дня и ночи. Где-то в мутных водах дельты, среди ила, промышленных стоков и обломков цивилизации, тело, лишённое имени, истории, памяти и самой души, начало своё последнее, беззвучное путешествие к окончательному, полному растворению.       А в великой, безразличной статике мироздания, на той частоте, где когда-то резонировала её душа, на месте, где должен был звучать её внутренний монолог, воцарилась тишина. Абсолютная и вечная. Тишина, в которой никогда больше не прозвучит ни один блюз. Ни один крик. Ни один шёпот. Никогда.