Часть 2. «Я — НЕ ВСЕМОГУЩ»
17 декабря 2025, 09:25===
Первое, что он осознал — это невозможность пошевелиться. Не в буквальном смысле. Руки и ноги слушались. Голова поворачивалась. Но двинуться с места, сместиться в сторону, сесть — всё это наталкивалось на мягкое, упругое сопротивление. Перья. Создатель открыл глаза — нижнюю пару первой, по привычке — и уставился в белую стену. Не метафорическую. Буквальную стену из перьев, которая находилась в нескольких сантиметрах от его лица. Белоснежных, пушистых, плотно прилегающих друг к другу. Он моргнул. Открыл верхнюю пару глаз. Картина не изменилась. Перья были везде. Впереди, сзади, по бокам — шесть крыльев Сэры раскрылись во сне и замкнулись вокруг них обоих, образуя герметичный кокон. Внешние крылья формировали купол сверху, средние обнимали их талии, внутренние прижимались к его спине и её груди. Переплетение было настолько плотным, что свет едва проникал внутрь — только тонкие золотистые нити между перьями, создающие полумрак. Сэра лежала, прижавшись к нему. Голова на его плече, рука обвилась вокруг его талии, нога закинута на его бедро. Дышала глубоко, ровно. Спала. Создатель попробовал сместиться — осторожно, чтобы не разбудить. Приподнял плечо. Крыло сзади немедленно прижалось плотнее, возвращая его на место. Он замер. Подождал несколько секунд. Попробовал снова — на этот раз чуть повернуться на бок. Два крыла одновременно — среднее и внешнее — скорректировали положение, блокируя движение. Не грубо. Просто… настойчиво. Как будто невидимые руки мягко, но уверенно говорили: «Нет. Остаёшься здесь.» Он выдохнул — тихо, с лёгким удивлением. Значит, вот как. Сэра не шевельнулась. Её дыхание осталось глубоким, спокойным. Она явно не контролировала крылья сознательно — они действовали сами, инстинктивно. Держали то, что им было велено держать. Или, вернее, то, что они считали своим. Интересно. Он поднял руку — ту, что не была придавлена её телом — и коснулся ближайшего пера. Провёл пальцами вдоль ости. Перо было мягким, тёплым, слегка влажным от ночного тепла. Крыло дрогнуло под его прикосновением. Едва заметно. Создатель повторил движение — медленнее, с большим нажимом. Провёл ладонью по всей длине махового пера, от основания до кончика. Крыло вздрогнуло сильнее. Перья чуть растопырились, потом снова сомкнулись. Сэра вздохнула — тихо, сонно — и прижалась ближе. Её перекинутая нога сместилась выше. Он замер, глядя на неё. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты. Дышит по-прежнему ровно. Спит… но что-то в её дыхании изменилось. Стало чуть глубже. Медленнее. Он провёл пальцами по внутренней стороне крыла — там, где перья короче, пушистее, где между ними просвечивает кожа. Там, где крыло крепится к лопаткам, образуя сложное переплетение мышц и сухожилий. Крыло сжалось. Сэра выдохнула — и на этот раз звук был другим. Не сонный вздох. Что-то среднее между стоном и мурлыканьем. Её пальцы на его талии впились сильнее. Создатель остановился, решил подождать. Она не открыла глаз. Просто зарылась лицом ему в шею, нос уткнулся в изгиб между плечом и горлом. Её губы коснулись его кожи — случайно, во сне — и он почувствовал тёплый выдох. — Прекрати, — пробормотала она. Голос хриплый, сонный, почти неразборчивый. Слова шли медленно, вязко, как будто через толщу воды. — Я ничего не делаю. — Его пальцы нашли основание среднего крыла и начали медленно массировать точку крепления. Круговыми движениями, с лёгким нажимом. Её спина выгнулась. Совсем чуть-чуть. — Делаешь, — выдохнула она ему в шею. — Прекрати… дай поспать… — Я бы с радостью. — Он сместил руку к внешнему крылу, провёл пальцами вдоль его изгиба. — Но твои крылья держат меня в заложниках. — Мм… умные… Её голос затихал к концу фразы, будто она снова проваливалась в сон. Но её пальцы на его талии не расслабились. И её нога осталась на его бедре. Создатель провёл ладонью по всей длине внешнего крыла — от основания до самого кончика, где перья становились длинными, упругими. Крыло задрожало под его рукой, и он почувствовал, как по телу Сэры прошла мелкая дрожь. Она застонала — тихо, протяжно — и её бедро на его ноге сжалось. — Ты… ты намеренно, — пробормотала она, всё ещё не открывая глаз. — Знаешь… что они чувствительные… — Я изучаю. — Его пальцы вернулись к основаниям, туда, где все шесть крыльев сходились на лопатках. Место, скрытое обычно под одеждой. Место, которое она никому не показывала. Он начал массировать его — медленно, методично, чувствуя под пальцами сложное переплетение мышц. — Редко выпадает возможность увидеть их такими… расслабленными. Сэра не ответила. Просто дышала — глубоко, тяжело — прижавшись к нему всем телом. Её рука скользнула с талии выше, к груди, пальцы раскрылись на его коже. Он продолжал массировать основания крыльев, находя узлы напряжения и медленно разминая их. Крылья отзывались на каждое прикосновение — вздрагивали, сжимались, расслаблялись. И с каждым движением его пальцев дыхание Сэры становилось всё менее сонным, всё более осознанным. Её губы сместились на его шее — от изгиба к линии челюсти. Не поцелуй. Просто прикосновение. Тёплое. Влажное. — Который час? — спросила она наконец. Голос всё ещё хриплый, но уже не такой сонный. — Рассвет прошёл минут сорок назад. Пауза. — Значит… рано ещё. — У тебя совещание через два часа. — Мм… много времени… Её нога на его бедре сместилась, и кокон из крыльев сомкнулся ещё плотнее. Если это вообще было возможно. Создатель фыркнул — тихо, с лёгким недоверием. — Сэра. Тебе нужно встать, привести себя в порядок, подготовить документы… — Документы готовы. Я вчера закончила. — Освежить их в памяти. — Память свежая. — Она зевнула, и он почувствовал движение её челюсти у своего плеча. — Всё под контролем. — Ты хочешь сказать, что Верховный Серафим, которая неоднократно читала мне лекцию о важности пунктуальности, сейчас собирается проспать собственное совещание? Пауза. Чуть более долгая. — Не проспать. Просто… прийти вовремя. Ровно вовремя. — Её пальцы на его груди сжались. — А пока… ещё рано. Можно полежать. Он покачал головой — насколько это было возможно в её объятиях. — Упрямый серафим. — Ты поощряешь. — Её голос стал чуть более бодрым, но всё равно ленивым. — Массируешь мне крылья… делаешь так, что бы я не хотела отпускать… — Я пытался выбраться. Твои крылья не дали. — Умные крылья, — повторила она. И он услышал улыбку в её голосе. Минута прошла в тишине. Он продолжал медленно гладить её крылья — уже не массируя, просто касаясь, следуя линиям перьев. Она лежала неподвижно, дыша ему в шею, и он чувствовал каждый выдох на своей коже. За окном послышался звук — далёкий, мелодичный. Колокола. Первый час после рассвета. Сэра застонала — протяжно, обречённо. — Ещё десять минут, — пробормотала она. — Только десять. — Сэра… — Пять. Дай мне хотя бы пять минут. Её голос был таким… молящим. Не в плане умоления. Просто — усталым. Честным. Голосом того, кто редко позволял себе слабость, и сейчас просил об одной маленькой поблажке. Создатель выдохнул. — Десять, — сказал он. — Но не больше. Её крылья сжались вокруг них — благодарно, радостно. — Десять, — согласилась она и прижалась ещё ближе, будто пытаясь слиться с ним в одно целое. — Спасибо. И снова затихла.---
Десять минут прошли быстрее, чем хотелось обоим. Сэра вздохнула — долго, обречённо — и крылья начали медленно разворачиваться. Сначала верхние, потом средние, и наконец нижние отстранились от его спины. Перьевой кокон размыкался неохотно, пропуская внутрь утренний свет. Она села, и простыня соскользнула с её плеч. Перед ним — только спина: длинная линия позвоночника, изгиб лопаток, шесть точек крепления крыльев, образующих сложный узор на смуглой коже. Волосы рассыпались серебряным каскадом, прикрывая часть спины. Крылья потягивались, расправляясь после ночи в свёрнутом положении, издавая мягкий шелест. Потянулась — руки вверх, спина выгнулась — и тихий хруст позвонков. Негромкий стон, когда руки опустились. Создатель откинулся на подушки, наблюдая за тем, как она медленно возвращается в мир бодрствования. К шкафу у дальней стены Сэра прошла плавно, несмотря на сонливость. Её покои были обустроены с той же методичностью, что и всё остальное в её жизни: каждый предмет на своём месте, ничего лишнего. Высокий шкаф из светлого дерева, зеркало в тонкой раме, столик с аккуратно сложенными документами и свитками. Даже утренний свет, падающий через окно, казалось, был организован так, чтобы не мешать, а помогать. Открыв шкаф, она достала платье — то самое, официальное, с высоким воротником и длинными рукавами. Развернула его, оценивающе посмотрела. Создатель поднялся и подошёл к ней. — Позволь мне помочь. Возражений не последовало. Просто подняла руки, позволяя ему накинуть платье на плечи. Ткань легла ровно, и он начал застёгивать ряд мелких пуговиц на спине — от поясницы вверх, между крыльями. Его пальцы находили каждую пуговицу не глядя. Крылья слегка подрагивали от случайных прикосновений в процессе. — Тебе нужно поговорить с ней, — произнесла Сэра тихо, глядя в зеркало перед собой. Не на своё отражение — на его, стоящего сзади. Его пальцы замерли на секунду. Потом продолжили застёгивать. — Знаю. — Она… — Сэра помолчала, подбирая слова. — Вчера, после того как ушла, она заперлась в библиотеке. В восточном крыле, где ей разрешено. Эмили сидела там допоздна, одна, с одной и той же книгой. Даже не читала — просто держала открытой. Он дошёл до верхних пуговиц — тех, что между лопатками, где крылья сходились плотнее всего. Застегнул последнюю. — Я напугал её, — сказал он тихо. — Ты и сам был напуган. — Сэра повернулась к нему, и теперь они стояли лицом к лицу. — Это не оправдывает, но… Ей нужно это услышать. Он ответил не сразу. Просто смотрел на неё — на серьёзные глаза, на губы, сжатые в тонкую линию. — Я поговорю, — сказал он наконец. — Обещаю. — Хорошо — она кивнула. Потом развернулась к зеркалу, начала приглаживать волосы. Движения быстрые, точные. Превращение завершалось. Создатель смотрел, как она собирает серебряные пряди в низкий узел, как закрепляет их шпильками, как расправляет воротник платья. Каждое движение — часть ритуала, превращающего Сэру, которая лежала в его объятиях десять минут назад, в Сэру, которая через час будет вести официальное совещание совета. Она взяла со столика свиток и повернулась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь. — Не будь с ней слишком строгим. Пауза. Потом шагнула в коридор, и дверь закрылась. Создатель провёл рукой по лицу. Посмотрел на постель — разбросанные простыни, беспорядок, несколько белых перьев остались на подушке. Поднял одно и покрутил между пальцев, после чего выдохнул.---
Позже, оглядываясь назад, он понимал что потратил две недели на откладывания этого разговора… и это было жалко. Не в смысле, что это было бесполезно — система безопасности действительно нуждалась в проверке, архивы требовали внимания. Однако он знал что делает. Каждая инспекция, каждый отчёт, каждый маршрут который «случайно» избегал посещения восточного крыла — всё это была аккуратная, методичная трусость. Впрочем, в моменте он убеждал себя в обратном. Первую неделю он провёл в проверке системы безопасности. Лазейка, которую нашла Эмили, как оказалось не единственная. Создатель лично прошёлся по всем вратам, просмотрел каждый узел защиты, перепроверил протоколы доступа. Святой Пётр, встретив его у главных врат, был настолько смущён и напуган, что едва мог связать два слова. Бедняга заикался, пытаясь объяснить что да, видел младшего серафима, но думал что у неё есть разрешение, ведь допуск был действительный, и он не мог же останавливать серафима, и вообще он просто следит за вратами, а не… Успокоив его, заверил что тот не виноват, продолжил инспекцию. Но момент застрял в памяти — Эмили проходила мимо Петра трижды. Трижды он её видел. И молчал, потому что не посмел спросить. Система, что работает на доверии… это плохая система? К счастью, Сэра ничего не сказала о его проверках. Просто оставляла на его столе отчёты о состоянии Эмили — краткие, без комментариев. «В библиотеке. Читает». «В покоях. Спокойна». «В саду. Одна». Он читал их и откладывал в сторону. Вторую неделю он потратил на реорганизацию архивов дальних секторов. Потом инспектировал восточное крыло — проходил мимо ее покоев дважды в день. Останавливался у дверей. Слышал тихое шуршание страниц внутри. Разворачивался и уходил. На исходе второй недели что-то сломалось. Не драматично. Просто однажды днём он остановился посреди привычного хода дел, посмотрел на очередной список задач, который сам себе составил, и понял, что больше не может на них смотреть. На эти отчёты… На своё отражение в зеркале… Сэра нашла его в кабинете за полдень — он сидел за пустым столом, глядя в окно. — Вызови её, — сказал он, не оборачиваясь. Пауза. — Когда? — Сейчас. Верховный серафим вышла без лишних слов. Оставалось только ждать…---
Она считала ступени, пока поднималась наверх. Не специально — просто ноги делали это сами, пока голова была занята другим. Двести четырнадцатая. Двести пятнадцатая. На двести двадцать третьей она остановилась, потому что дыхание сбилось — не от усталости, серафимы не устают от лестниц. Он назвал тебя дочерью. Двести двадцать четвёртая. Две недели она прокручивала этот разговор. Готовила ответы на вопросы, которые он задаст. Репетировала объяснения перед зеркалом в своих покоях, пока не начинала ненавидеть звук собственного голоса. Ни один из сценариев не начинался с того, что у неё пересохнет во рту на середине лестницы. Четыреста двадцать третья. Дверь была приоткрыта. Но света из-за неё почти не было — только тонкая полоска тени, чуть менее густой, чем темнота коридора. Эмили замерла у порога. Она постояла у двери. Три вдоха. Четыре. Толкнула. Кабинет тонул в полумраке. Тяжёлые шторы были задёрнуты — некоторые наглухо, ни щели, — и дневной свет, который должен был заливать комнату, остался где-то снаружи, за толщей ткани. Горели только несколько ламп около стола, но и их свет едва дотягивался до краёв комнаты, оставляя углы в темноте. В прошлый раз здесь было светло. Она помнила. Создатель сидел за столом — силуэт, очерченный слабым светом. Перо в его руке не двигалось. Он не рисовал круги. Он просто смотрел на что-то перед собой… Или ни на что. Он не поднял головы. Эмили закрыла дверь. Звук получился громче, чем она рассчитывала, и она вздрогнула от собственной неловкости. — Садись. Голос был ровным. Не холодным, не тёплым — никаким. Это было хуже, чем если бы он кричал. Она прошла к креслу у стола. Тому самому. Две недели назад здесь стояла Сэра, загораживая её плечом. Сейчас кресло было пустым, и расстояние до его стола казалось огромным. Села. Спина прямая, руки на коленях. Как на официальном приёме у совета. Создатель отложил перо. Поднял голову. Она забыла, какие у него глаза. Не цвет — цвет она помнила. Но то, как они двигались — каждый независимо, сканируя, оценивая. Сейчас все четыре смотрели на неё. Это было как стоять под четырьмя прожекторами одновременно. — Ты хотела попасть в отель. Не вопрос. — Да. — К Чарли Морнингстар. — Да. Он откинулся в кресле. Протёр рукой в том месте, где на его лицо должна была быть переносица — большим и указательным пальцем, медленно, будто пытаясь стереть что-то. — Зачем? Эмили открыла рот — и закрыла. Все её заготовленные ответы вдруг показались… детскими. Я хотела помочь. Я обещала ей. Я думала, что смогу что-то изменить. — Я ей пообещала, — сказала она наконец. — Перед тем, как… перед тем, как её отправили обратно. Сказала, что попробую помочь. — Помочь с чем? — С её проектом. Идей, искупление… — она запнулась под его взглядом. — Вы же знаете. — Знаю. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Но хочу услышать это от тебя. — Она верит, что грешники могут измениться. Что если дать им шанс… — Эмили. Она замолчала. — Я не спрашиваю, во что верит Чарли Морнингстар. — Он наклонился вперёд, и кресло скрипнуло под его весом. — Я спрашиваю, что ты собиралась делать. Конкретно. Когда дошла бы до этого отеля. Конкретно. — Поговорить с ней. Узнать, как продвигается… как идут дела. — И? — Предложить помощь. — Какую? — Я… — Эмили сглотнула. — Информацию. О том, как работает Рай. Как устроена система. Что нужно, чтобы душа… — Ты собиралась передать внутренние протоколы Рая дочери Люцифера. Сказано было без выражения. Просто констатация. — Я собиралась помочь, — огрызнулась она, и тут же пожалела — голос прозвучал по-детски, обиженно. Создатель смотрел на неё. Молча. Пальцы на подлокотнике замерли. — Расскажи про твой спуск вниз, — сказал он наконец. — Не как обошла систему, я уже об этом позаботился. А что видела. Куда дошла. Почему вернулась. Эмили сцепила руки на коленях. Разжала. Ногти оставили белые полумесяцы на коже. — Восточные врата, — начала она. — Я думала, будет… не знаю. Огонь. Крики. Что-то из старых текстов. Она качнула головой. — Там был пустырь. Склады с провалившимися крышами, фонари — половина разбита, половина просто не горит. И тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание. Только ветер, и этот свет… — она подняла глаза к потолку, словно пытаясь подобрать слово, — красный. Не яркий, не тусклый. Просто красный, везде, как будто само небо воспалено. — Дальше. — У меня была карта. Из архива — старая, но я думала… — она осеклась. — Прямо и налево, там должна быть площадь. Я шла, считала повороты. Первый, второй, третий. А потом улица упёрлась в стену. Просто стена, кирпичная, глухая. Я вернулась, попробовала другой путь — а там здание. Стоит прямо поперёк того, что на карте обозначено как проспект. Она помолчала. — Ад не хотел, чтобы я его нашла. Это было… странное чувство. Как будто город смотрел на меня и решал, пускать или нет. — Кого-нибудь встретила? — Не сразу. Её голос изменился — стал глуше. — Минут двадцать я была одна. А потом услышала музыку. Басы — такие низкие, что я чувствовала их в рёбрах. И голоса. Смех. Кто-то кричал — не от боли, просто… громко. Так громко разговаривают люди, которым не нужно бояться, что их услышат. Она посмотрела на свои руки. — Я стояла на углу, в белом плаще, и смотрела на окна. Жёлтый свет, силуэты за стеклом. И думала: если кто-то сейчас выглянет. Если кто-то просто посмотрит вниз… — И ты вернулась. — Да. — Сколько пробыла? — Не знаю точно. Около часа, может чуть больше. Время ощущалось… непривычно. Создатель кивнул — коротко, без выражения. — Второй раз? Эмили выдохнула. Медленно, как перед прыжком. — Через пять дней. Я достала тёмный плащ. Спрятала крылья — обвязала их тканью под одеждой, было труднее дышать, но так надёжнее. И карты… — она запнулась. — Разведывательные. Из кабинета Сэры. — Да. Он не прокомментировал. Ждал. — Во второй раз я дошла до торгового квартала. Она чуть нахмурилась, подбирая слова. — Там были… заведения. Много вывесок — неоновые, мигающие, кричащие. Названия такие, что я не сразу поняла, что они означают, а когда поняла… — она оборвала себя. — Бары, клубы. Витрины с вещами, на которые я старалась не смотреть. Демоны толпились у входов, курили что-то едкое, хохотали. Одна парочка прямо у стены… Она замолчала. Щёки не покраснели — серафимы не краснеют, — но взгляд метнулся в сторону. — Я ждала хаоса. Насилия. А там было… другое. И этот запах. Грязный, красный, с гарью и что-то сладкое, приторное, как гниющие фрукты одновременно. — Что случилось потом? Её плечи дёрнулись — мелко, почти незаметно. — Перекрёсток. Я остановилась, сверялась с картой. Пыталась понять, куда дальше. И голос сзади — близко, слишком близко: «Эй, новенькая. Заблудилась?» — Кто? — Демон. Высокий. Руки длинные, почти до колен, и улыбка… — она сглотнула. — Он стоял у входа в бар. Привалился к косяку. Смотрел на меня так, будто я — это что-то забавное. Что-то, что забрело не туда. — Что ты сделала? — Ничего. Не ответила, не посмотрела. Просто пошла дальше. Быстро. Спина прямая, глаза вперёд. Как будто знаю, куда иду. — Он пошёл следом? — Не знаю, — это прозвучало тихо. Почти шёпотом. — Я не оглядывалась. Не могла. Шла, пока не нашла переулок — узкий, тёмный, заваленный каким-то хламом. Забилась за ящики и сидела там. Слушала. Ждала шагов. — Он не пришёл. — Нет. Наверное. Я просидела минут десять, потом вернулась. Другой дорогой. — Третий раз? Эмили долго молчала. Когда заговорила, голос был другим — тише, медленнее, будто слова давались с трудом. — В третий раз я увидела отель. Она подняла глаза. — Я забралась на крышу какого-то дома. Хотела осмотреться, понять, далеко ли ещё. И увидела башню — высокую, выше всего вокруг. А на крыше… вывеска с названием. Светящееся. Я стояла там, смотрела на него, и думала: ещё чуть-чуть. Полчаса, может, меньше. Я почти дошла. — Почему не дошла? Пауза. Длиннее предыдущих. — Внизу была толпа. Она говорила медленно, подбирая слова. — Я не поняла сначала, что происходит. Много криков, все сбились в кучу. Потом увидела — кого-то тащили. По земле, за ноги. Он цеплялся за камни, кричал что-то, а они… остальные… стояли вокруг и смотрели. Некоторые смеялись. Её голос дрогнул. — Я сидела на той крыше и не могла отвести глаза. И понимала: чтобы дойти до отеля, мне нужно спуститься. Пройти мимо них. Мимо этого. Что они могут… заметить. Она посмотрела на свои руки — снова сцепленные, побелевшие на костяшках. — Я не смогла. — И ты вернулась? — Да. Тишина заполнила кабинет. Создатель смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым — но что-то в линии плеч изменилось. Чуть расслабилось. — Тебя никто не тронул, — сказал он. Не вопрос. Подтверждение. — Нет. — Не ранили. Не преследовали. — Нет. Создатель сидел неподвижно. Потом — медленно, тяжело — кивнул. — Ты понимаешь теперь, — произнёс он, — почему я так… отреагировал? Две недели назад. — Понимаю. — Ты понимаешь, что могла оказаться на его месте. Что тебе повезло? Что все могло пойти иначе. — Да. — И ты пообещаешь мне — здесь и сейчас — что не спустишься туда снова. Не без разрешения. Не без подготовки. Не одна. Эмили посмотрела на него. На усталые глаза, на руки, сложенные на груди, на плащ, в глубине которого мерцали далёкие звёзды. — Обещаю. Он выдохнул. Коротко, почти беззвучно — так выдыхают, когда отпускает то, что держало изнутри. — Хорошо. Он отошёл от стола. Прошёл к окну, отодвинул край шторы — полоска дневного света упала на пол, резкая после темноты. Постоял там, глядя наружу. Плечи опустились. Рука, державшая ткань, расслабилась. Разговор, который он так старательно избегал последние две недели, был окончен. Она получила выговор — справедливый. Дала обещание — искреннее. Теперь она имела право спокойно уйти. Вернуться в восточное крыло, к книгам и привычной тишине. Подождать, пока он решит снять ограничения. Когда он решит, что она уже достаточно наказана. Именно так это должно было закончиться. Но Эмили не встала. — Почему? Он не обернулся. Даже не шевельнулся — только рука на шторе чуть дрогнула. — Ты свободна, Эмили. Можешь идти. — Почему вы позволяете этому продолжаться? Теперь он обернулся. Медленно. Свет из окна бил ему в спину, и лицо оставалось в тени, но она видела, как изменилась его поза — плечи снова напряглись. — Эмили… — Истреблениям. Слово повисло между ними. — Каждый год ангелы спускаются вниз и убивают тысячи. Десятки тысяч. А вы… — голос дрогнул, но она не остановилась, — вы здесь. Проверяете отчёты. Проводите инспекции. Подписываете документы. И ничего не делаете. Молчание. Он смотрел на неё — долго, неподвижно. Она не отвела взгляд. — Ты закончила? — спросил он наконец. Голос ровный, без выражения. — Нет. Это вышло твёрже, чем она ожидала. Почти резко. Что-то мелькнуло в его лице — удивление? раздражение? Она не успела разобрать. — Вы создали всё это. Небеса, Ад, всех нас. Вы можете прекратить истребления одним словом. Одним приказом. Но вы этого не делаете. — Она встала, сама не заметив как. — Почему? Он не ответил сразу. Отпустил штору — полоска света исчезла, и кабинет снова погрузился в полумрак. Прошёл к столу, но не сел. Остановился, опершись ладонями о столешницу, и какое-то время просто стоял так, глядя на свои руки. Эмили ждала. Сердце билось где-то в горле. — Сядь, — сказал он наконец. Тихо. Устало. — Я… — Сядь. Она села. Ноги подогнулись сами — не от страха, от чего-то другого. От понимания, что сейчас будет что-то, к чему она не готовилась. Он поднял голову. В тусклом свете лампы его лицо казалось старше — или, может, она просто впервые смотрела на него по-настоящему. — Ты думаешь, я не знаю, — произнёс он. — Думаешь, я сижу здесь, в своей башне, и не вижу, что происходит внизу. Это не был вопрос. — Я… — Ты думаешь, что это просто. Один приказ. Одно слово. — Он чуть склонил голову. — Скажи мне, Эмили. Что произойдёт, если я прикажу прекратить истребления? Она не ответила. — Истребления — это не наказание, Эмили. Не месть. Не жестокость ради жестокости. — Он говорил медленно, будто подбирая слова. — Это мера. Вынужденная мера. — Вынужденная? — Ты знаешь, что происходит в Аду последние столетия? Эмили молчала. — Грешники… они не просто существуют там. Они организуются. Строят структуры власти, заключают союзы. Некоторые из них — сильны. Очень сильны. — Он выпрямился. — Были прецеденты. Попытки. Разговоры о том, чтобы подняться наверх. Взять то, что, по их мнению, им причитается. — Восстание? — Война. — Слово прозвучало глухо. — Полномасштабная война между Адом и Небесами. — Истребления… сдерживают это. Не дают силам Ада накопиться до критической точки. Напоминают им, что есть граница. — Он покачал головой. — Мне не нравится эта мера, Эмили. Но пока нет альтернативы… — Но альтернатива есть. Он замолчал. — Искупление, — сказала Эмили. — Если души будут подниматься в Рай, это решит проблему. Без убийств. Создатель смотрел на неё. Долго. — Ты знаешь, сколько душ поднялось из Ада за всё время его существования? Она покачала головой. — Ни одной. Слово упало как камень. — Ни… одной? — Ни одной. — Он скрестил руки. — Искупление возможно. Законы мироздания этого не запрещают. Душа должна измениться — по-настоящему, изнутри. Тогда её энергия начнёт резонировать иначе, и она поднимется сама. — Тогда почему… — Потому что грешники не хотят меняться. Он отошёл от стола. — Они попали в Ад не случайно, Эмили. Их образ мышления, их поступки — всё привело их туда. Ты не можешь заставить корабль, который всю жизнь плыл в одну сторону, вдруг развернуться. Физически — возможно. В реальности — с чего ему разворачиваться? Он плыл так годами, десятилетиями, разогнался, движется по инерции. — Но Чарли… — Чарли пытается. Полгода. — Он обернулся к ней. — Сколько у неё постояльцев? Два? Три? Изменился хоть один из них по-настоящему? Эмили открыла рот, словно хотела что-то сказать — и закрыла. — Я ждал, Эмили. Тысячелетия — до того, как начались истребления. Ждал, что хоть одна душа воспользуется шансом. — Пауза. — Ни одна не воспользовалась. — Тогда помогите ей. — Что? — Чарли. Помогите ей. — Она шагнула вперёд. — Вы — Создатель. Если вы спуститесь туда, если покажете им, что искупление реально, что Рай существует и путь открыт… — Нет. — Почему?! — Потому что это не будет работать. — Откуда вы знаете?! — Потому что я знаю, как устроена свобода воли! Его голос поднялся — не крик, но близко. Эмили замерла. Он смотрел на неё, потом отвернулся, потёр переносицу. — Если я спущусь в Ад и скажу: «Искупайтесь» — это перестанет быть искуплением, — произнёс он тише. — Это станет приказом. Послушанием. Страхом. Душа не может измениться извне, Эмили. Только изнутри. Только своим выбором. — Но ведь вы можете… — Могу что? — Вы создали реальность! — Эмили почувствовала, как голос срывается. — Вы всесильны! Вы можете изменить правила, можете переписать… — Я НЕ ВСЕМОГУЩ! Крик. Настоящий крик — громкий, резкий, ударивший по стенам кабинета. Лампа на столе мигнула. Где-то за окном вспорхнули птицы. Эмили отшатнулась. Сердце ухнуло вниз. Тишина. Создатель стоял неподвижно, тяжело дыша. Руки сжались в кулаки, потом медленно разжались. Он отвернулся. — Я… — начала Эмили. — Когда я создавал этот мир… Голос хриплый, надломленный. Он не смотрел на неё. — Когда я создавал вас… я был всемогущим. И всезнающим. Мог всё. Видел всё. Каждую секунду, каждый выбор, каждую возможность — от начала времён до их конца. Пауза. — И свобода воли не работала. Эмили не понимала. — Не… работала? — Если я всё знаю — будущее определено. Если я всё могу — каждое событие зависит от меня. Сам факт моего присутствия делало мир… — он подбирал слово, — детерминированным. Прописанным заранее. Как сценарий, который разыгрывается, но ничего не значит. Он обернулся к ней. — Вы были бы не живыми существами, Эмили. Вы были бы актёрами. Программами, выполняющими алгоритм. Мнимостью. Фальшью. Молчание. — У меня было два пути, — продолжил он. — Первый — выйти за пределы этого мира. Создать его и уйти. Не оказывать влияния вообще. Никогда. Наблюдать снаружи, если вообще наблюдать. Он помолчал. — Второй — остаться. Стать частью того, что создал. Но чтобы свобода воли работала… я должен был ограничить себя. Он прошёл к креслу. Сел — медленно, будто тело больше не слушалось. — Я отказался от всезнания. Полностью. Само знание — оно влияло на реальность просто тем, что существовало. Как константа в уравнении, которая определяет всё остальное. И я ограничил силу. Не отказался — ограничил. Достаточно, чтобы… поместиться. Вписаться в собственное творение. Стать его частью, а не кукловодом над ним. Он смотрел на свои руки. — Я выбрал второй путь. Я нахожусь здесь. Да, сильнейшее существо в этом мире — но не всемогущее. Я устаю. Я подвержен эмоциям, которые сам создал. Я связан законами, которые сам установил. И я не вижу будущего, Эмили. Не знаю, чем закончится проект Чарли. Не знаю, возможно ли вообще то, чего она добивается. Эмили смотрела на него. На Создателя вселенной, сидящего в полутёмном кабинете, с тенями под глазами и чем-то похожим на боль в голосе. Она медленно опустилась обратно в кресло. Ноги не держали. — Почему… — она сглотнула. — Почему вы так переживали за меня? Там, в Аду. Если вы всё ещё так сильны… Он поднял на неё глаза. Долго смотрел — будто решал, отвечать или нет. — Если с тобой что-то случится, — сказал он тихо, — я не смогу тебя вернуть. — Но… — Я могу создать копию. Идентичную — до последней мысли, до последнего воспоминания. — Пауза. — Но это будешь не ты. Это будет копия. Оригинал исчезнет. Навсегда. Он отвёл взгляд. — И я даже не узнаю. Понимаешь? Я не всезнающ. Если тебя убьют в каком-нибудь переулке Пентаграмм-сити — я не почувствую этого. Не увижу. Буду сидеть здесь, проверять отчёты, ждать, когда ты вернёшься. День. Два. Неделю. И только потом, может быть, кто-то мне доложит. Или не доложит. Или доложит слишком поздно. Его голос стал глуше. — Законы мироздания. Те, что я сам установил. Я не могу их нарушить. Не теперь. И я не могу быть везде, видеть всё, защитить каждого. Это… — он замолчал, подбирая слово, — цена. За то, чтобы вы были настоящими. Он сидел в кресле, откинувшись назад. Глаза закрыты. Лишь тусклый свет лампы падал на его лицо, или то место где оно должно было быть. — Я не бездействую, Эмили, — произнёс он. Голос совсем тихий. — Я делаю то, что могу. В рамках, которые сам себе установил. Иногда… этого недостаточно. Я знаю. Эмили молчала. — Ты хотела знать, почему я не помогу Чарли напрямую. Вот почему. Не потому что не хочу. Потому что моя помощь обесценит всё, чего она добивается. Если демоны изменятся из страха передо мной — это не изменение. Это притворство. А притворство не поднимет их души наверх. Он открыл глаза. Посмотрел в потолок. — Она должна сделать это сама. Без меня.---
Эмили смотрела на него. На существо, создавшее всё — и добровольно отказавшееся от власти над этим. Он выглядел… старым. Не в том смысле, в каком стареют ангелы — они не стареют. В другом. В том, как человек выглядит после слишком долгого дня, слишком многих решений, слишком тяжёлых разговоров. Она должна была уйти. Встать, поблагодарить, выйти. Дать ему покой. Но один вопрос остался. Тот, что не давал ей спать две недели. — Можно… ещё кое-что спросить? Он не открыл глаз. Просто чуть кивнул — едва заметно. Эмили сцепила руки на коленях. — Тогда. Две недели назад. Когда вы… отчитывали нас с Сэрой. — Она запнулась. — Вы назвали меня… д— Она не решилась выговорить это слово. Он не пошевелился. Не открыл глаз. — Я не знаю… — она сглотнула. — Я не знаю, что это значит. Как мне теперь… к вам обращаться. Что изменилось. Изменилось ли что-то вообще. Долгая пауза. Потом он выдохнул — тяжело, устало. Рука поднялась, потёрла лоб под цилиндром. — Как тебе угодно, — сказал он. Голос глухой, отстранённый. — Как тебе угодно, Эмили. Она ждала продолжения. Объяснения. Чего-то ещё. Ничего не последовало. Он сидел в кресле, глаза закрыты, и молчал. Разговор был окончен. Эмили встала. Тихо, стараясь не шуметь. И ушла.===
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!