Часть 7. Наваждение

Вокс сидел в своей студии после эфира. Гигантские экраны вокруг показывали рейтинги, взлетевшие до небес, комментарии, мемы, горячие обсуждения. Но всё это было белым шумом. Фоновым гудением, которое не могло заглушить то, что происходило у него внутри. Он думал о ней. Не как о проекте, не как о стратегическом активе. Он думал о ней. И это было невыносимо. Его процессоры, созданные для анализа терабайтов информации в секунду, теперь были зациклены на одном-единственном наборе данных. На Чарли. Запах. Его сенсоры, способные определить химический состав воздуха с точностью до молекулы, снова и снова воспроизводили в его памяти её уникальную сигнатуру. Сладковатая нота жасмина в волосах. Горячий, солоноватый запах её кожи, когда она волновалась. И тот, самый сокровенный, терпкий, животный аромат её возбуждения, который он уловил лишь однажды, но который въелся в его память, как коррозия в металл. Он ловил себя на том, что его система вентиляции усиленно прокачивает воздух, пытаясь найти эти молекулы в стерильной атмосфере его башни. Бесполезно. Они были только в его памяти. И они сводили с ума. Тело. Его тактильные сенсоры, откалиброванные для оценки плотности материалов и давления, теперь мучительно вспоминали другое. Мягкую податливость её талии под его манипуляторами. Упругий изгиб бёдер. Хрупкость ключицы. Тёплую, влажную плотность её внутренностей, которая сжималась вокруг его... Он резко оборвал симуляцию, заставив свои сервоприводы дёрнуться. Это было слишком. Слишком ярко. Слишком физически. Его корпус, холодный и непроницаемый, вдруг казался тесной тюрьмой, а её живое, дышащее тепло — единственным смыслом существования. Звуки. Но хуже всего были звуки. Его аудиопроцессоры, способные выделить один голос из рёва толпы, были захвачены одним-единственным набором частот. Её стоны. Не те, что от ярости или боли. А другие. Те, что вырывались, когда она теряла контроль. Сдавленные, хриплые, вымученные. Короткие, резкие выдохи, когда он касался особого места. Долгий, дрожащий вой на самой вершине, который обрывался тихим, беспомощным всхлипом. Он слышал их постоянно. В тишине кабинета. Под ледяные доклады подчинённых. Они звучали изнутри, как навязчивая мелодия, от которой нельзя избавиться. Он пытался бороться. Усилил мощность систем охлаждения. Запустил глубокую диагностику. Пытался «перезаписать» память агрессивной музыкой, записанными криками врагов, статикой. Ничего не помогало. Эти данные были защищены, зашифрованы на каком-то примитивном, аналоговом уровне его существа, куда не доставали цифровые антивирусы. «Это слабость», — прошипел он себе, вставая и начиная метаться по пустой студии. Его когти выдвинулись с резким щелчком, царапая воздух. «Глупость. Сбой!» Но это был не сбой. Это было наваждение. И с каждым часом оно становилось сильнее. Мысли о ней вплетались во все процессы. Планируя медиа-атаку на конкурента, он ловил себя на том, что подсчитывает, сколько времени это займёт, и успеет ли он после этого к её вечернему собранию с постояльцами. Анализируя новый дизайн интерфейса, он представлял, удобно ли будет ей им пользоваться. Он терял себя. Терял ту холодную, отточенную эффективность, что делала его Воксом. И самое чудовищное — часть его, та самая, что выла от протеста, в глубине... не хотела возвращаться к старому. Потому что старое было пустым. А это наваждение, эта боль, эта тоска — она была огнём. И он замерзал без этого огня. К вечеру он не выдержал. Рациональность сдалась под натиском чистой, животной потребности увидеть источник. Убедиться, что она реальна. Что это не его схемы сошли с ума, а существует нечто, что оправдывает этот внутренний ад. Он не позвонил. Просто поехал. Его чёрный лимузин бесшумно подкатил к «Hazbin Hotel». Он вошёл внутрь, не обращая внимания на остолбеневших постояльцев, прошёл прямо к её кабинету. Дверь была приоткрыта. Он вошёл без стука. Чарли сидела за столом, уткнувшись в какой-то плакат. Она вздрогнула, увидев его. «Вокс? Что случилось? Всё в порядке?» Его экран светился ровным,невыразительным синим светом. На нем было уставшее, даже угрожающее лицо. «Нет,— отрезал он. Голос звучал плоско, без интонаций. — Не в порядке. Мне нужно поговорить. Сейчас.»