Дневник прошлого

      Прошло несколько дней после визита Гарри и Рона.       Негласное перемирие между Драко и Гермионой держалось на тонкой нити взаимного молчания о том утре. Они разговаривали о бытовых вещах — о счетах за электричество, о странном шуме в трубах, о том, что в ближайшем магазине появился новый сорт кофе. Всё это было искусственно, натянуто, как плёнка, натянутая над пропастью. Но оба делали вид, что не замечают трещин.       Сегодня у Гермионы был выходной, и она решила наконец забрать последние коробки со своими детскими и школьными вещами из дома своих родителей. Дом. Пустая, прохладная оболочка в тихом магловском районе. Родители, всё ещё живущие своей новой, счастливой жизнью в Австралии, без воспоминаний о ней. Последняя ниточка, связывающая её с тем детством, что было до Хогвартса, вот-вот должна была оборваться.       Пустой дом Грейнджеров пахнет пылью, замкнутым воздухом и эхом прошлого. Гермиона стояла посреди своей бывшей комнаты, теперь просто пустующей комнаты с призраками обоев, и смотрела на три картонные коробки, помеченные её детским почерком: «Школа», «Книги», «Разное».       Каждый вынесенный ящик — ещё один шаг прочь от чего-то, что уже никогда не вернётся. Родители счастливы в Канберре, у них есть своя кофейня, свои новые друзья, память, очищенная от магии и страха. Иногда она думала, не было ли это жестоко — оставить их в неведении. Но потом вспоминала их испуганные глаза во время охоты Пожирателей и понимала — это была единственная милость, которую она могла им дать.       Вернувшись в свою квартиру уже под вечер, она с трудом втащила коробки в гостиную. Усталость накрыла её волной — не физическая, а та, что идёт изнутри, от прощаний. Она решила просто заглянуть в них, разобрать позже, но одна коробка, «Школа», манила её, как открытая рана.       Она открыла её и погрузилась в прошлое.       Здесь были старые учебники, исписанные её пометками, засушенный цветок с выпускного бала, несколько фотографий с Гарри и Роном, где они улыбались, не зная, что ждёт впереди. И на самом дне, под стопкой конспектов по Заклинаниям, лежал толстый тетрадный блокнот в тёмно-синей обложке. Её дневник. Тот самый, который она вела с третьего по седьмой курс.       Сердце ёкнуло. Она почти забыла о его существовании. Студенческая Гермиона была слишком занята спасением мира, чтобы регулярно писать, но в редкие моменты покоя она доверяла бумаге свои самые сокровенные мысли. Она присела на пол, прислонилась к дивану и открыла дневник наугад.       «12 октября 1994 г. Я ненавижу этот Турнир. Всё вышло из-под контроля. Гарри в опасности, а все только и делают, что обсуждают, как он обманул систему. Иногда мне кажется, что кроме нас троёх, во всей школе нет ни одного разумного человека. Ну, кроме профессора Макгонагалл, пожалуй. Хотя... Сегодня на Зельеварении Снейп снова устроил показательную порку Поттеру. Малфой, конечно, сиял, как новенький галлеон. Его ухмылка... Почему-то именно сегодня она разозлила меня больше обычного. Не из-за Гарри, а... потому что она такая идеальная. Отточенная, холодная, безупречная в своей гадости. Как будто он вкладывает в это искусство всё своё существо. Интересно, что скрывается за этой маской? Иногда, очень редко, когда он думает, что на него не смотрят, в его глазах промелькивает что-то другое. Что-то уставшее. Может, мне это кажется...»* Гермиона закусила губу. Она помнила тот день. Помнила, как поймала этот взгляд и потом весь вечер думала о нём, стыдясь своих мыслей. Она быстро перелистнула страницы, и глаза её упали на другую запись, датированную шестым курсом.»       «15 марта 1997 г. Всё стало только хуже. Он — Пожиратель. Мы все это знаем. Я видела метку на его руке в «Слизнеклубе». Он выглядел... опустошённым. Не гордым, не торжествующим. Мёртвым. Сегодня он проходил мимо меня в библиотеке и даже не бросил колкости. Просто прошёл, смотря сквозь меня. И почему-то это было страшнее любой его издёвки. Я хочу ненавидеть его. Я должна. Но иногда, по ночам, я ловлю себя на мысли о том мальчике из поезда в первый год. Высокомерном, но ещё не злом. Что с ним случилось? Что мы все пропустили? Рон говорит, что он просто подонок, и точка. Гарри молчит. А я... я пишу об этом здесь, потому что не могу сказать никому. Не могу признаться, что часть меня до сих пор ищет в нём того мальчика. Это безумие. Это предательство. Но это правда.»       Слёзы навернулись на глаза Гермионы. Она захлопнула дневник, будто обожглась. Слишком много. Слишком честно. Внезапно в приоткрытое окно влетела сова— Министерство. Срочный запрос на дополнительную информацию по отчёту, нужно приехать. Раньше, чем она планировала.       Ей нужно было отвлечься. Может, и к лучшему. Она быстро встала, положила дневник обратно в коробку, но не на самое дно, а поверх учебников. Позже. Разберусь позже. Она наскоро переоделась в рабочую одежду и, выходя, крикнула в сторону стены, зная, что он, возможно, слышит: «Драко, меня срочно вызвали в Министерство! Вернусь поздно! Не забудь покормить Живоглота, ключ под ковриком!» — и выскочила из квартиры, хлопнув дверью.

***

      Драко услышал хлопок двери и её отдаляющиеся быстрые шаги по лестнице.              Министерство. Опять.       Спустя несколько часов, дочитав очередную магловскую литературу, Драко вышел из своей квартиры. Ключ лежал там, где она и сказала — под потертым коричневым ковриком с надписью «Welcome». Металл был холодным. Он взял его, и странное ощущение ответственности снова скользнуло по нему.       Он зашёл в её квартиру. В гостиной царил лёгкий хаос: новые коробки, прислонённые к стене, рядом со старыми. На спинке дивана лежал, свернувшись клубком и наблюдая жёлтыми глазами, огромный рыжий кот по имени Живоглот. Увидев Драко, кот медленно потянулся, издал низкое, хриплое «Мрррау?» и спрыгнул на пол, направляясь к кухне с явным намерением.       — Предсказуемо, — проворчал Драко, следуя за ним. Он нашёл банку с кормом в шкафу под раковиной, открыл её со знакомым уже щелчком и начал искать миску. Именно в этот момент его взгляд, скользнув по беспорядку, прилип к открытой картонной коробке с надписью «Школа». На самом верху, как будто только что положенная туда, лежала толстая тетрадь в тёмно-синей обложке. Что-то в ней зацепило его — вид, ощущение личности, исходящее от неё. Смутное воспоминание пронеслось: он видел, как она что-то быстро записывала в такую же тетрадь в библиотеке, в пятом курсе, и тогда ему было просто любопытно, какие глупости может выдумывать всезнайка.       Живоглот снова мяукнул, потерся о его ногу, но Драко уже не обращал на него внимания. Рука, будто движимая собственной волей, потянулась к дневнику. Внутри всё кричало, что это вторжение, последняя граница, которую нельзя переступать. Но было и другое — жгучее, неконтролируемое любопытство.       Что она думала?       О чём писала?       О Поттере?              О Уизли?       О войне?       И более тёмный, глубокий вопрос: Писала ли она когда-нибудь о нём?       Он взял блокнот. Тот был на удивление тяжёлым, плотным от слов. Он открыл его не на первой странице, а где-то ближе к середине, и мир вокруг него рассыпался и собрался заново.       «3 сентября 1993 г. Сегодня Малфой снова назвал меня «грязнокровкой» в коридоре. Гарри и Рон полезли в драку, я их оттащила. Странно, но сегодня это слово не задело, как раньше. Может, потому что я видела, как он сказал это. Не со злорадством, а... автоматически. Как заученное заклинание. Его отец был на трибуне в прошлом году. Интересно, он когда-нибудь говорит что-то, что придумал сам, а не повторил, как попугай? Иногда мне кажется, что за всей этой позёрской жестокостью скрывается просто очень испуганный мальчик, который не знает, как быть другим. Это, конечно, не оправдание. Но... мысль не уходит.»       Воздух вырвался из его лёгких, как от удара. Он лихорадочно перелистнул страницы, глаза выхватывали обрывки фраз, своё имя, её размышления. И вот он:       «2 мая 1996 г. Малфой пробегал мимо. Он замедлился. На секунду. Всего на секунду. Он посмотрел на меня — не со злостью, не с презрением. С чем-то вроде... растерянности... Почему я это помню? Почему это важно? Наверное, потому что в тот миг он перестал быть карикатурным злодеем. Он стал человеком, который тоже боится и не знает, что делать.»* Он почти не дышал. Перевернул ещё несколько страниц, и его взгляд упал на запись, сделанную уже после всего, после войны. Почерк был твёрже, но чернила, казалось, всё ещё хранили дрожь.»       «10 сентября 1998 г. Видела его сегодня на предварительных слушаниях... И в этих серых глазах не было ни вызова, ни ненависти. Только пустота. Такая абсолютная, что стало физически больно... А я... Я не знаю, что я чувствую. Это должно быть просто — ненавидеть его. Так почему же это не просто? Почему я ловлю себя на мысли, что хочу знать, каково это — быть им? Каково это — потерять всё, даже право на собственное зло? Это неправильно. Это безумие. Но это так.»       Драко захлопнул дневник так резко, что Живоглот на кухне фыркнул. Он не мог читать дальше.       Это было невыносимо.       Каждое слово было зеркалом, которое показывало ему не того Малфоя, которым он притворялся, а того, кем он был на самом деле — испуганного, запрограммированного мальчика, пустого юноши. И она видела это. Не только видела — анализировала, пыталась понять. Её интеллект, который он всегда высмеивал, был направлен на него с такой беспощадной, пронзительной чуткостью, что это сносило все его защиты.       И самое оглушительное — это то, что пробивалось сквозь строки, между словами «неправильно» и «безумие». Зародыш чувства. Не внезапная вспышка, а что-то, что пробивалось сквозь годы ненависти и войны, как росток сквозь асфальт.       Чувства к нему. К тому, кто этого меньше всего заслуживал.       В этот момент он услышал знакомые шаги по лестнице.       Она вернулась.       Паника, острая и ясная, ударила по нему. Он судорожно сунул дневник обратно в коробку, стараясь воспроизвести беспорядок, каким он его застал. Живоглот, наконец получивший свою порцию, чавкал на кухне.       Драко вскочил, почти бегом добежал до кухни, схватил банку с кормом и сделал вид, что только что насыпал его в миску, когда Гермиона, слегка запыхавшаяся, вошла в квартиру.       — Всё в порядке? — спросила она, снимая пальто. На ней был строгий рабочий костюм, волосы были собраны в тугой пучок, но несколько прядей выбились. — Министерство отпустило раньше. Не затопил соседей снизу?       Её тон был лёгким, но в глазах читалась усталость от бюрократии. Драко не смог ответить тем же. Голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло, неестественно сдавленно.       — Твой комок шерсти требовал тунца высшей пробы и в качестве аргумента использовал гипнотический взгляд, — произнёс он, глядя куда-то мимо неё, на стену. Внутри всё переворачивалось. Образы из дневника — её слова, её мысли — смешались с её реальным, живым, уставшим лицом перед ним. — Я выстоял. Как видишь, без психологических травм. Пока что.       — Спасибо, — она улыбнулась, но улыбка была короткой. Она заметила его странную скованность, бледность. — Ты... уверен? Выглядишь не очень.       — Магловская среда обитания, — отрезал он, уже двигаясь к выходу. Ему нужно было бежать. Сейчас же. Пока он не сделал или не сказал чего-нибудь необратимого. Пока не выдал, что только что украл кусок её души. — Постепенное отравление. Без магического иммунитета. Ничего нового.       Он был уже в дверях, когда обернулся. Его серебристо-серые глаза, обычно такие холодные и контролируемые, горели каким-то смутным, незнакомым для неё огнём — смесью ярости, глубокой боли и растерянности, которую он уже не мог скрыть.       — А, и да, Грейнджер, — бросил он через плечо, и язвительность в его голосе прозвучала натянуто, фальшиво, как плохо заученная роль. — В следующий раз, когда будешь оставлять меня наедине со своим миниатюрным драконом, приложи, пожалуйста, инструкцию по технике безопасности. Он пялился на меня так, будто выбирал, с какого сустава начать. Напоминает кого-то. Не могу вспомнить кого.       И прежде чем она успела что-то ответить — а слова застряли у неё в горле от неожиданной горечи в его тоне, — он исчез в своей квартире.       Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, но чётким щелчком, звуком окончательности. Гермиона осталась стоять в недоумении, слушая, как Живоглот вылизывает миску. Что-то случилось. Что-то изменилось в самой атмосфере. Его барьеры, обычно такие прочные и холодные, в последние секунды казались хрупкими, треснувшими изнутри. И эта последняя колкость... она прозвучала не как атака, а как отчаянная попытка отгородиться, как щит, который он спешно возводил перед чем-то, что его испугало до глубины души.       Она вздохнула, погладила подошедшего Живоглота и пошла на кухню, чтобы налить себе воды. Её взгляд скользнул по коробке со школьными принадлежностями в гостиной. Всё лежало так, как она оставила.       Почти.       Но разве мог он?..       Нет. Он не мог.       Даже Малфой не опустился бы до чтения чужого дневника.       Но это же Малфой, — шепнул внутренний голос. Тот, кто всегда хотел знать слабые места.       Она решила не думать об этом сейчас. Усталость брала верх.

***

      За своей дверью Драко не прислонился к стене. Он просто стоял посреди своей гостиной, и мир вокруг него медленно вращался, теряя привычные очертания.       Внутри него рухнуло что-то фундаментальное. Опора, на которой держалась вся его личность последние годы — убеждённость в том, что Гермиона Грейнджер видит в нём только монстра, карикатуру, врага. Это было удобно. Это оправдывало его собственную ненависть, его злобу, его попытки оттолкнуть её.       Но она видела. Она видела сквозь. Не ту Гермиону, которую он выдумал для себя — настырную, несносную выскочку. Она видела его глазами. И этот взгляд был невыносимым, потому что в нём не было ненависти. В нём было понимание. Попытка понять. И что-то ещё, нежное и запретное, что зарождалось вопреки всему.       Воспоминания нахлынули не как туманные образы, а с болезненной, неумолимой чёткостью, теперь окрашенные новым светом — светом её слов.       Первый курс, поезд. Он заходит в купе, полное скучных людей. Девочка с густыми волосами смотрит на него не со страхом, а с острым, живым любопытством. Ему это не нравится. Он ожидал робости.       «Интересно, что скрывается за этой маской?» — писала она позже.       Третий курс, после урока. Он злорадствует из-за её неудачи. Она парирует, и в её глазах не слёзы, а холодный огонь. Он чувствует не просто злость, а щемящее, неприятное уважение.       «Он вкладывает в это искусство всё своё существо».       Шестой курс, тот самый день после получения приказа. Он бродит по замку, мир сузился до точки страха. Сталкивается с ней. Ждёт насмешки. Видит в её глазах не ненависть, а... что? Понимание? Сострадание? Он отталкивает её, говорит гадость, чтобы отогнать эту немую пытку.       «Он стал человеком, который тоже боится».       И суд. Её взгляд в зале. Он думал тогда, что это осуждение. А это была боль. «Стало физически больно».       «Зарождаются чувства», — написала она.       Чувства.       К нему.       К тому, кем он был — жестокому, трусливому, потерянному мальчишке, играющему во взрослого.       И теперь он знал. Знал, что все эти годы, пока он изливал на неё своё отравленное презрение, она несла в себе эту тихую, невозможную, мучительную правду. Эта мысль сводила с ума. Унижала до самого основания. Возвышала каким-то образом. Разрывала на части.       Он стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, глядя в серое лондонское окно. Его гордость, та самая, что была ему и панцирем, и тюрьмой, и последним, что у него оставалось от Малфоя, дала глубокую, окончательную трещину. Не из-за лишения магии, не из-за унизительного быта. Из-за нескольких страниц в простой тетради, написанных рукой девушки, которую он когда-то считал ниже себя во всех смыслах.       Теперь он видел правду. Он был не её поднадзорным, не её обузой. Он был её давней, запретной, болезненной тайной. Её самой сложной головоломкой. А она... она была зеркалом, в котором он наконец увидел своё настоящее, жалкое, человеческое отражение. И это отражение было одновременно невыносимым и единственно реальным, что у него теперь оставалось.       За стеной послышались тихие шаги Гермионы, скрип дивана, когда она села. Потом — почти неслышное перелистывание страниц. Она перечитывала дневник. Она была там. Всего в нескольких дюймах гипсокартона и краски. Со своими воспоминаниями, со своей правдой, которая теперь, сама того не зная, была и его правдой тоже.       А он стоял здесь, в центре своей магловской клетки, с разбитым сердцем и новым, страшным знанием. Знанием, что самая прочная стена между ними была только что разрушена не заклинанием, не силой, а хрупкой, бумажной правдой. И он не имел ни малейшего понятия, как существовать в этом новом, обнажённом мире. Как смотреть ей в глаза завтра. Как быть тем, кого она видела все эти годы, не превращаясь при этом в груду стыда и сломанных частей.       Война давно закончилась, но новая битва только что началась у него внутри. И на этот раз врагом был он сам. А союзником... союзником могла быть только та, чьи слова теперь горели у него в памяти, как клеймо.