Утро после, утро вместе

      Драко нервно перекладывал бутылки с пивом на столе, выстраивая их в идеальную линию. Руки слегка дрожали. Эта встреча значила слишком много. Это был мост к прошлому, который мог оказаться сожжённым или, что ещё страшнее, — шатким и ненадёжным.       Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не звонок домофона — стук в саму дверь квартиры. Он открыл.       Гермиона стояла на пороге, но не как обычно. На ней были простые тёмные джинсы и мягкий серый свитер, волосы свободно спадали на плечи, лишь часть их была заколота за ухо. Она держала пакет.       — Я подумала, они могут просто прийти наверх, минуя домофон, — сказала она, проходя мимо него. — Принесла орехи и сыр. И магловскую водку, на случай, если пиво покажется им детским лимонадом.       Он кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности, которые комом застряли в горле. Её присутствие здесь, в этот момент, было одновременно якорем и источником нового, странного напряжения.       И тут раздался резкий, настойчивый стук.       Драко замер.              Гермиона встретилась с ним взглядом и едва заметно кивнула: Ты справишься.       Он открыл дверь.       На пороге, без предупреждения, без светской паузы, стоял Теодор Нотт. Он был бледнее обычного, его острые черты лица казались ещё более заострёнными от напряжения. И его глаза — тёмные, всегда аналитические — впились в Драко с такой невыносимой интенсивностью, будто пытались прочитать каждую трещину на его душе за последние полгода.       — Драко, — выдохнул Тео, и это было не приветствие. Это было признание.              Подтверждение того, что он жив, что он здесь.       И затем, прежде чем Драко или появившийся из-за его спины Блейз Забини успели что-то сказать, с Тео случилось невероятное. Его глаза, эти всегда сухие, насмешливые глаза, наполнились влагой. Он резко шагнул вперёд, схватил Драко за плечи, и его пальцы впились в ткань джемпера с такой силой, что кости хрустнули.       — Ты идиот, — прошипел Тео голосом, сорванным от эмоций. — Самовлюблённый, упрямый, великомученический идиот. Полгода. Полгода ни звука.       Тео тряхнул его, будто пытаясь вытрясти ответ, а затем резко притянул к себе в жёсткое, стремительное объятие. Он не плакал, но его плечи мелко дрожали. Драко, ошеломлённый, машинально обнял его в ответ, и мир на мгновение сузился до этого хваткого, отчаянного прикосновения самого проницательного и самого закрытого из его друзей.       Блейз Забини стоял чуть поодаль, его обычно невозмутимое лицо было искажено гримасой сложных чувств. Когда Тео наконец отпустил Драко, отступив и быстро проведя рукой по глазам, Блейз просто шагнул вперёд и крепко, по-мужски, обхватил Драко за шею, прижав лоб к его виску.       — Доволен? — пробурчал Блейз, но в его голосе не было злости. Было огромное, каменное облегчение. — Нагляделся на магловские обои? Хватит?       Только тогда они заметили Гермиону. Наступила секундная пауза. Но Тео, чьи эмоции уже были на поверхности, просто кивнул ей, и в этом кивке было странное, уставшее признание. Ты здесь. Ты часть этого теперь.       Вечер начался не с разговоров, а с молчаливого ритуала. Блейз вскрыл бутылки пива, Тео опустился на диван, не сводя с Драко изучающего взгляда, будто заново составляя его карту. Гермиона села в кресло у балкона, дав им пространство, но не делая вид, что её нет.       Первым заговорил Тео. Без предисловий.       — Рассказывай. Всё. Не ту чушь, что в отчётах для их Министерства, — он мотнул головой в сторону Гермионы, но без вражды. — Всё, что ты чувствовал.       И Драко, под пристальным взглядом того, кто знал его лучше всех, начал говорить. О ледяной пустоте после браслета. Об унижении перед пирамидой из консервов. О панике в четыре утра. О запахе гари от подгоревшего тоста, который стал запахом его нового поражения. Он говорил тихо, без прикрас, и Тео слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской, но глаза горели.       Блейз, обычно такой легкомысленный, сидел, сжав банку так, что алюминий поскрипывал, и изредка вставлял проклятия, адресованные то судье, то всему миру, то самому Драко за его стоицизм.       Когда Драко рассказал о том, как научился чинить трубу, на лице Тео дрогнуло что-то похожее на гордость.       — Сантехническое заклинание Малфоя, — произнёс он, и в его голосе прозвучала первая, слабая нота старой иронии. — Отец бы оценил. Новая семейная реликвия — разводной ключ.       Они рассмеялись. Коротко, горько, но это был смех. И лёд тронулся.       К третьей бутылке Блейз уже вовсю командовал, требуя «тот хрустящий магловский мусор», а Тео, слегка подвыпив, начал рассуждать о природе свободы, сравнивая её с магловским лифтом: «Ты внутри, кнопки ограничены, но ты сам выбираешь этаж. Пусть даже это всего лишь «гараж» или «крыша». Глубоко, Малфой. Почти поэтично».       Гермиона, к своему удивлению, расслабилась. Тео, несмотря на свою эмоциональную вспышку, был остёр и интересен. Он задал ей вопрос не о магии, а о магловской философии экзистенциализма, ссылаясь на книгу, которую увидел у неё на полке неделю назад (он, оказывается, запомнил, когда заходил с кратким визитом для проверки). Блейз же вовлёк её в азартный спор о том, чьи гоночные машины лучше — итальянские или британские. Она отвечала, смеялась, и в какой-то момент поймала себя на том, что забыла о своей роли наблюдателя. Она была просто с ними.       Проводы были тихими и насыщенными. Блейз просто потрепал Драко по затылку и сказал: «Следующий раз — у меня. У меня там есть балкон, с которого можно плевать на прохожих. Развлечение первоклассное».       Но Тео задержался в дверном проёме. Он посмотрел на Драко долгим, пронзительным взглядом.       — Ты другой, — констатировал он тихо. — Не сломанный. Просто... переплавленный. Это больно. Но это хорошо. — Он затем перевёл взгляд на Гермиону, стоявшую чуть поодаль. Его взгляд был оценивающим, но не враждебным. Скорее, признательным. — Следи за ним. Он мастер прятаться даже от себя самого.       И ушёл, оставив за собой шлейф невысказанного, но понятного.       Дверь закрылась. Тишина, наступившая после, была густой, как смола, и звонкой от эха выплеснутых чувств и старой дружбы. Драко стоял, прислонившись лбом к двери, его тело дрожало мелкой дрожью завершившегося марафона.       Гермиона подошла. Она видела, как напряжены его плечи, как он сжимает и разжимает кулаки.       — Драко... — она осторожно коснулась его спины.       Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря — облегчение, опустошение, благодарность и что-то тёмное, горячее, разбуженное алкоголем и эмоциональной встряской. Он смотрел на неё не как на куратора, а как на женщину, которая только что видела его самым обнажённым — перед друзьями, перед самим собой.       — Они пришли, — прошептал он, голос сорванный. — Тео... он плакал. Из-за меня.       — Потому что ты важен, — сказала она просто, и её собственное сердце бешено колотилось от его близости, от этого наэлектризованного воздуха.       Он не сказал больше ни слова. Он просто наклонился и поймал её губы своими.       Это не был поцелуй нежности. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-освобождение. В нём было отчаяние одинокого человека, нашедшего причал, благодарность и опьяняющая смесь пива, водки и запретного желания, которое копилось неделями. Его руки вцепились в её свитер, притягивая её ближе.       Гермиона ответила.       Её разум протестовал: Он пьян. Это неправильно. Ты пользуешься моментом.       Но её тело, её сердце, уставшее от лет тоски и сдержанности, взбунтовалось. Её пальцы вплелись в его волосы, её губы отвечали на его яростный натиск. Это был поцелуй равных — такой же голодный, такой же отчаянный с её стороны.       Они двигались, спотыкаясь, целуясь, срывая с себя мешающую одежду, пока тёмный силуэт кровати в спальне не оказался перед ними. Воздух был густым от дыхания и запаха его кожи, её духов, пива.       Именно там, в полумраке, при свете уличного фонаря, прорезавшем штору, Драко замер. Его губы оторвались от её шеи. Он смотрел на неё — на Гермиону, с растрёпанными волосами, распахнутым взглядом, с губами, запоминавшими вкус его поцелуя. И в пьяном тумане вдруг проступила кристальная, режущая ясность.       Он видел её. Не просто женщину в своей постели. Он видел Гермиону. Ту, что стучала в его дверь с кофе. Ту, что сидела с ним на холодном кафельном полу. Ту, чьи глаза светились сегодня от смеха вместе с его друзьями. Ту, чьё доверие было хрупким, как первый лёд, и таким же ценным.       И он понял, что если он сделает следующий шаг сейчас, в этом состоянии, осквернённом алкоголем и эмоциональным крахом, — он сломает это. Навсегда. Это будет не начало, а конец. Неправда, замаскированная под страсть.       — Нет, — выдохнул он, отстраняясь так резко, что спина его ударилась о прикроватную тумбочку. — Нет, Гермиона. Не так.       Она замерла, её лицо в тени. Сначала в её глазах читалось недоумение, затем — щемящая, острая неловкость. Она поняла. Поняла, что он прав. Что этот порыв был красив, но ложен. Стыд, горячий и унизительный, залил её с головы до ног.       — Я... мне пора, — прошептала она, голос дрожал. Она потянулась за своим свитером, валявшимся на полу, натягивая его с такой поспешностью, будто одежда могла защитить от этого жгучего стыда.       — Гермиона, подожди...       — Нет, — она покачала головой, уже не глядя на него. — Ты прав. Это было... ошибка. Прости.       И она выскользнула из спальни, потом из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче любого хлопка.       Драко остался стоять посреди полумрака своей спальни, с разорванной на части грудью. Возбуждение сменилось ледяной пустотой, в тысячу раз более знакомой и в тысячу раз более болезненной, чем раньше. Потому что теперь он знал вкус её губ. И знал, что потерял право к нему прикасаться.       Медленно, механически, он поднял с пола свой MP3-плеер, валявшийся рядом с кроватью. Надел наушники. Включил первый попавшийся плейлист — какой-то магловский рок, громкий и бессмысленный.       Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу и смотрел на засыпающий Лондон, на редкие огни машин, на тёмные очертания крыш. Музыка оглушала мысли, но не могла заглушить боль. Боль от того, что он был прав. Боль от того, что, оттолкнув её сейчас, он, возможно, оттолкнул навсегда. Но иной путь — путь пьяной ошибки, использования её уязвимости — был бы предательством похуже любого, что он совершал в прошлом.

***

      Дверь её собственной квартиры закрылась с тихим, но окончательным щелчком.              Гермиона прислонилась к ней спиной, будто отгораживаясь от всего мира, от того, что только что произошло за стеной. В ушах всё ещё стоял звон — смесь пьяного гула, эха их смеха и оглушительной тишины, наступившей после его слова «Нет».       Её тело горело от стыда. Каждое место, которого касались его губы, его руки, теперь пылало, как клеймо глупости. Что я наделала? Что я вообще думала?       Она сбросила с себя свитер, бросила его на пол, как улику, и в одних джинсах и майке побрела в гостиную. Действовала на автомате. Включила телек, магловское изобретение, которое она редко использовала. Прокрутила каналы, пока не наткнулась на какую-то старую, слащавую мелодраму — именно то, что нужно, чтобы заглушить реальность красивой, далёкой от жизни ложью.       Потом — плед. Большой, тёплый, вязаный её бабушкой. Она укуталась в него с головой, как в кокон, пытаясь скрыться от самой себя. И тут же к ней на колени, мурлыкая громче трактора, запрыгнул Живоглот. Умный кот, чувствуя её смятение, тыкался влажным носом в её ладонь.       И вот тогда, под титры нелепого фильма, в пьяном, горьком помутнении, её прорвало. Слёзы хлынули тихими, бесшумными потоками, оставляя солёные дорожки на щеках. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто плакала, глядя в экран, но не видя его. В голове крутился калейдоскоп обрывков.       Его смех сегодня вечером — свободный, настоящий, каким она его никогда не слышала.       Его глаза, полные благодарности, когда он смотрел на неё после ухода друзей.       Его руки, такие тёплые и уверенные, когда он тянул её к себе.       И затем — его отстранение. Его «Нет». Холодная стена, воздвигнутая в самый жаркий момент.       Она запуталась. Что это было? Милосердие? Брезгливость? Осознание того, что она — всего лишь «грязнокровка» и «надзиратель», с которой можно было закрутить пьяный роман, но лечь в постель — уже перебор?       Или... была в его отказе какая-то ужасная, мучительная честность? Та самая, о которой они говорили? Что он не хотел их первого раза таким — в алкогольном тумане, на волне эмоциональной бури?       Но от этой мысли становилось только больнее. Потому что это значило, что он видел в этом первый раз. Что-то, что могло иметь продолжение. А теперь... теперь она сожгла этот хрупкий мост своим пьяным, отчаянным ответом на его поцелуй.       Живоглот мурлыкал, перебирая лапами на её коленях, пытаясь успокоить. Она обняла его, уткнувшись лицом в его тёплую шерсть.       — Я всё испортила, — прошептала она коту, голос сорванный от слёз и виски. — Всё, что строилось неделями. Из-за одной дурацкой минуты слабости.       Она чувствовала себя одновременно опустошённой и переполненной противоречивыми чувствами. Желанием и стыдом. Надеждой и отчаянием. Любовью к нему — тихой, глубокой, которая жила в ней годами и сегодня вырвалась на свободу, — и ненавистью к себе за эту несвоевременную вспышку.       Фильм на экране подошёл к хэппи-энду. Герои целовались под закат. Гермиона выключила телек. Тишина снова накрыла её, теперь уже не спасительная, а давящая.       Она сидела в темноте, укутанная в плед, с котом на руках, и смотрела в стену, за которой он, наверное, тоже не спал. Что он сейчас чувствовал? Сожаление? Облегчение? Отвращение?       Завтра будет утро. И ей придётся идти к нему. Смотреть ему в глаза. Быть профессионалом. Делать вид, что ничего не было. А внутри у неё будет выжженная пустыня и один-единственный, навязчивый вопрос: что теперь?       Она зажмурилась, и слёзы снова потекли. На этот раз — от бессилия и страха перед этим «теперь». Контракт с реальностью оказался куда более жестоким, чем она могла предположить. Потому что в нём не было пункта о том, что делать, когда реальность включает в себя твои собственные, ничем не защищённые чувства и его ледяное, благородное «нет», которое ранило сильнее любого «да».

***

      Утро пришло безжалостно, просочившись сквозь щели в жалюзи жёлтым, слишком ярким светом. Гермиона проснулась с тяжёлой, свинцовой головой и опухшими от слёз глазами. Живоглот мурлыкал у неё в ногах, будто ничего и не случилось. Всё тело ныло — и от алкоголя, и от неловкости, впитанной каждой клеткой.       Она лежала, уставившись в потолок, прокручивая вчерашний вечер как проклятую киноленту. Каждую деталь. Каждое прикосновение. Каждую микросекунду между его поцелуем и его отказом. Стыд снова накрыл её волной. Он был прав. Он был абсолютно прав. Но от этого осознания не становилось легче. Становилось только больнее, потому что это означало, что она — та, что всегда всё продумывала до мелочей, — повела себя как пьяная, неопытная дура.       Вставать и идти к нему казалось невозможным. Но отступать — значило признать поражение. Поражение не только как куратора, но и как человека. Значило позволить этой одной ошибке разрушить всё, что они строили.       Она приняла душ, настолько горячий, что кожа покраснела, как будто могла смыть и память. Надела самую строгую, самую невзрачную одежду, которую нашла — простую белую блузку и серую юбку. Собрала волосы в тугой, безупречный пучок. Нанесла макияж, чтобы скрыть следы ночи. Превратилась в чиновника. В функцию. Это была её броня. С чашкой чёрного, обжигающего кофе в руке (его, тройной эспрессо, она сегодня не взяла — не могла) она стояла перед его дверью. Секунду. Две. Потом постучала — твёрдо, деловито, как в первый день.       Пауза за дверью показалась вечностью. Затем щёлкнул замок.       Драко стоял на пороге. Он тоже выглядел так, будто не спал. Под глазами — синева, лицо бледнее обычного. На нём были те же чёрные брюки, что и вчера, и простая белая футболка, мятая. Его глаза, обычно такие острые, были притуплены усталостью, но когда они встретились с её взглядом, в них промелькнула мгновенная, животная тревога.       — Грейнджер, — произнёс он, голос хриплый от недосыпа и, возможно, от чего-то ещё.       — Малфой, — кивнула она, заставляя свой голос звучать ровно, профессионально. — Можно войти? Нужно обсудить вчерашний визит и... дальнейшие шаги.       Он молча отступил, пропуская её. Воздух в квартире был спёртым, пахло вчерашним пивом и невысказанностью.       Она прошла в гостиную, села на край дивана, поставила кофе на стол. Он остался стоять, прислонившись к дверному косяку в спальню, скрестив руки на груди — защитная поза.       — Отчёт по вчерашнему визиту, — начала она, не глядя на него, открывая папку, которую принесла для вида. — Прошёл успешно. Никаких нарушений. Гости вели себя адекватно. Министерство, скорее всего, одобрит дальнейшие послабления.       — Отлично, — сказал он плоским тоном.       Наступила тягостная пауза.       — На этой неделе, — продолжила она, глядя в бумаги, которых не видела, — мы можем рассмотреть возможность рассмотрения какой-то работы для тебя. В библиотеку. Или... куда ты захочешь. В рамках, конечно.       — Не надо, — тихо сказал он.       Она наконец подняла на него взгляд.       — Что?       — Не надо этого... тона. Этих бумаг. — Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к ней, но остановился на почтительном расстоянии. — Не надо делать вид, что вчера ничего не было. Я не вынесу этого.       Её броня дала трещину. Она сжала папку так, что костяшки пальцев побелели.       — Что, по-твоему, было вчера, Малфой? — спросила она, и в её голосе прозвучала сдавленная горечь. — Пьяная ошибка? Эмоциональный срыв после встречи с друзьями? Чего ты хочешь, чтобы я сказала?       — Я хочу, чтобы ты сказала правду! — его голос дрогнул от отчаяния. — Хоть раз! Ты же всегда за правду! Скажи, что ненавидишь меня сейчас! Скажи, что тебе противно от того, что случилось! Скажи, что я всё испортил!       Она вскочила.       — Ты ничего не испортил! Ты остановил! Это я... я всё испортила! Я повела себя как... — она замолчала, глотая ком в горле.       — Как живой человек, у которого есть чувства? — закончил он за неё, тихо. — Это ты называешь «испортить»?       Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, дыша часто, как после драки.       — Я не должен был тебя целовать, — выдавил Драко, глядя в пол. — Я был пьян, я был на эмоциях... я воспользовался моментом. И твоей... добротой. Это было неправильно. Нечестно. По отношению к тебе.       — А я? — выдохнула она. — Я ведь ответила. Я ведь тоже... хотела. — Признание вырвалось, обжигая губы. — И в этом вся проблема. Потому что я — твой куратор. У меня есть власть, ответственность. А я...       — Ты перестала быть просто куратором много недель назад, Гермиона, — прервал он её, и впервые за это утро посмотрел ей прямо в глаза. В них не было ни опьянения, ни страсти вчерашнего вечера. Была усталая, кристальная ясность. — И я перестал быть просто поднадзорным. Мы пересекли эту черту. Давно. Вчера... это было просто... констатация факта. Плохая, пьяная, нелепая констатация.       Она молчала, чувствуя, как стены её защиты рушатся одна за другой.       — Я остановил не потому, что не хотел тебя, — прошептал он, и его признание прозвучало тише, но от этого стало только весомее. — Я хотел. Боже, как я хотел. Но не так. Не когда ты могла потом проснуться и пожалеть. Не когда это могло стать ещё одним крючком, на котором висит наше... что бы это ни было. Ты заслуживаешь большего. Честности. Трезвого выбора.       Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, снова навернулись на глаза. Но на этот раз это были не слёзы стыда или гнева. Это были слёзы облегчения. Потому что он видел.              Он понимал.       — Я не знаю, что теперь делать, — призналась она, голос срываясь. — Я не знаю, как быть. Как смотреть на тебя.       — Я тоже не знаю, — честно сказал он. Он сделал осторожный шаг вперёд. — Но я знаю, что хочу смотреть на тебя. Не как на куратора. Не как на спасение. Как на тебя. И я знаю, что вчера... я не просто остановил пьяную ошибку.       Он замолчал, собираясь с духом, и его глаза стали такими же обнажёнными и уязвимыми, как в ночь его кошмара.       — Я испугался, Гермиона. Не того, что произойдёт. А того, что это будет неправдой. Что это будет из-за виски, из-за эмоций, из-за благодарности. А не из-за... — он сглотнул, — не из-за того, что я чувствую к тебе на самом деле. Ты заслуживаешь правды. Даже если эта правда сейчас — просто признание, что я в замешательстве. Что я... что ты стала самым важным и самым пугающим человеком в моей жизни.       Гермиона слушала, не дыша. Его слова падали в тишину комнаты, как камни в гладкую воду, создавая круги, которые меняли всё.       — А что ты чувствуешь? — выдохнула она, её собственный страх отступил перед жгучим любопытством и надеждой.       Он смотрел на неё, и в его серых глазах бушевала целая буря.       — Я чувствую, что твой смех стал для меня важнее любой магии. Что твои веснушки — самая сложная карта звёздного неба, которую я хочу научиться читать. Что твоё «нет» на мои колкости ранит теперь сильнее, чем любое проклятие. Я чувствую, что хочу быть достойным того взгляда, который ты бросаешь на меня иногда, когда думаешь, что я не вижу. Взгляда не жалости, а... веры.       Он говорил тихо, но каждое слово было выстрадано и выверено, как клятва, произнесённая не на суде, а перед самим собой.       — И да, это страшно. Потому что я — никто. Человек без магии, без имени, без прошлого, которым можно гордиться. У меня нет ничего, что я мог бы предложить тебе. Только эту... путаницу. И желание стать лучше. Ради тебя. И ради себя.       Он протянул руку, но не для рукопожатия. Он просто оставил её в пространстве между ними — открытую ладонь, как вопросительный знак, как предложение разделить эту пугающую неизвестность.       Гермиона смотрела на его руку, а затем подняла взгляд на его лицо. Все маски были сброшены. Она видела того мальчика из библиотеки, того испуганного юношу с суда, того мужчину, который только что произнёс самые красивые и самые честные слова, которые она когда-либо слышала.       И её собственные барьеры, выстроенные из долга, страха и стыда, рухнули разом.       Она не положила свою руку в его. Она сделала шаг вперёд, закрыла оставшееся между ними расстояние и сама взяла его лицо в свои ладони.       — У тебя есть всё, — прошептала она, и её голос звучал твёрдо, без тени сомнения. — У тебя есть честность, которую ты только что проявил. У тебя есть упрямство, чтобы выжить в этом мире. У тебя есть чувство юмора, даже когда всё катится в тартарары. И у тебя... у тебя есть моё сердце. Очень давно. Так что не говори, что у тебя нет ничего предложить. Ты предлагаешь мне себя. Настоящего. И это... это всё, чего я когда-либо по-настоящему хотела.       И прежде чем он успел что-то ответить, до того, как разум успел вставить свои коррективы, она потянула его к себе и поцеловала.       Этот поцелуй не был пьяным взрывом или нежным обещанием. Он был признанием.       Признанием всех тех лет тайных взглядов, всех непроизнесённых слов, всей боли и всей надежды. В нём была сила её решения и хрупкость его изумления. Это был поцелуй, который ставил точку на всём старом и подписывал приговор их новому, общему будущему.       Драко застонал — звук, полный облегчения, боли и невероятного счастья, — и его руки обвили её, прижимая так близко, как будто хотел вобрать в себя. Его губы отвечали с той же страстной искренностью, открываясь и отдаваясь полностью, без остатка.       Когда им наконец понадобился воздух, они не разъединились полностью. Лоб к лбу, дыша в унисон, они стояли, держась друг за друга, как единственную опору в закружившемся мире.       — Значит... значит, это не ошибка? — прошептал он, его дыхание смешивалось с её.       — Это единственное, что было по-настоящему правильно за последние несколько лет, — ответила она, и её глаза сияли сквозь слёзы.       Он рассмеялся — коротко, счастливо, почти истерически.       — Боже, Грейнджер... Гермиона. Ты с ума сошла. Со мной.       — Я предупреждала, что это мой вид безумия, — она улыбнулась, проводя большим пальцем по его скуле.       Он поймал её руку и прижал к своим губам, запечатлев поцелуй на её ладони.       — Тогда я твой сообщник, — сказал он, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который она помнила со школьных лет, но теперь он горел не злобой, а жизнью. И любовью.       Потом они просто стояли, обнявшись, пока сердцебиение не успокоилось, а реальность не начала медленно возвращаться — запах вчерашнего пива, утренний свет, тиканье магловских часов.       — Первый пункт нового дня, — наконец сказал Драко, его голос был хриплым, но твёрдым. — Мы пьём кофе. А потом... потом мы разберёмся со всем остальным. Со всем миром, если придётся. Вместе.       Гермиона кивнула, прижимаясь щекой к его груди, слушая стук его сердца — ровный, уверенный, живой.       — Вместе, — согласилась она. И это было больше, чем договорённость. Это была клятва. Новая, страшная и прекрасная. И они оба знали, что назад пути уже нет. Они его и не искали.