Чья кровь?

И снова шаг — и земля под ногами дрожит, Сапог утопает в глине, а в глине — кровь, и различить, где чья, уже невозможно: все цвета войны одинаково ржавы. Капюшон сбрасывает воду — как грехи, что долго держал, а потом признал ненужными. Голос твой — как клинок, который не куется, а рвётся из печи уже острым, готовым резать, прежде чем его коснутся руки. Ты помнишь, брат, как на заре казни стали для нас распорядком дня? Как слова молитвы слипались с запахом тлена, а мысль о пощаде — с предательством? Мы шли, и ветер стягивал нам горло, как верёвку. И каждый рассвет становился петлёй, белой, как плащ, чистой, как ложь, которой мы прикрывались вместо милосердия. Вспоминаешь ли ты тот дом, где на столе лежал мальчик, а его мать стояла на коленях, и молила не за себя, а за его маленькие руки? А мы смотрели. Мы — и никто другой. И знали, что небо опять отвернулось. И ты тогда сказал: «Приказ важнее жалости». А я молчал. Потому что поверил. И мы оба считали это правильным.

***

Кровь на перчатках въедается глубже, чем молитвы. Она остаётся даже после того, как смываешь её в ледяной реке. Вода уносит цвет, но запах — остаётся. Она пахнет железом. Пустотой. И чем-то ещё… Отвратительным. Сталь к рукам приросла сильнее, чем кожа. Ветер режет лицо, Мы привыкли. Срослись. Стали похожи на своих мечей больше, чем на людей. — Ты не заметил, брат? Мы перестали стареть. Тела — да, но души… Они застыли там, где впервые увидели огонь и признали его святым.

***

Колокол ударил утром — медь дрогнула, как сердце, забывшее, что такое тепло. И я подумал: если это воля Божья, то почему она похожа на наказание? Почему каждая тропа, что мы прошли, пахнет пеплом и детским плачем? Почему наши шаги — это шаги по костям, которые не успели остыть? И если мы — воины света, то почему свет так давно не касается наших лиц?

***

Я иду. Клинок у бедра звенит, будто скучал по чьему-то дыханию на лезвии. Крест на лбу тяжелее брони, и я не знаю — спасает он меня или тянет вниз. Но одно я понял точно: Не мы носим крест. Крест носит нас. И если выпадет день, когда придётся встать против него, то пусть мой меч дрогнет раньше, чем душа, потому что душа давно хранит трещину — ту самую, которую оставила война. И в эту трещину всё ещё течёт кровь прошлых лет. Горячая. Чужая. И почему-то — похожая на мою.