Часть 1

      В комнате царил полумрак, тьму рассеивала лишь настольная лампа, склонившаяся над раскрытой тетрадью. Оксана битый час решала задачи по физики, отчаянно пытаясь всё же разобраться в формулах. Она чиркала что-то на черновике, часть из решённого переписывала в чистовик, а в перерывах доставала из под учебника художественную книжку и читала. В комнате тихо тикали часы, а за стеной на всю громкость был включен телевизор, заглушающий отцовский храп, что свидетельствовал о ночи, что пройдет без пьяных бредней и криков. С тех пор, как мама ушла от них, Евгений Валерьевич счёл правильным бухать по чёрному, но никак не заниматься воспитанием детей.       Папаша Оксаны был человеком тяжёлым и вспыльчивым. Он был обычным советским мужчиной, по молодости весьма видным. Работал на заводе, с работы возвращался уставшим и раздражённым. В лучшем случае наорёт, да завалиться спать на пыльном диване, перед телевизором. В худшем — отлупит Оксанку за провинность, раньше и старшему братцу её доставалось. Только брат вырос, возмужал, сильным стал, начал отпор давать, иной раз за сестру вступался, а в остальное время пропадал на улицах Казани. Оксане он позже признался, что группировщиком стал, а на отца лишь чаще рявкать начал. Иной раз бывало, что напьётся Евгений Валерьевич до посинения, а сын зыркнет на него презрительно, чарку водки махом со стола смахнёт, да так, чтобы осколки по полу разлетались, и сквозь зубы сжатые на отца благим матом орёт, а тот сидит и сообразить ничего не может — смотрит на первенца помутневшими глазами и руками махать пытается. —Сука, из-за тебя мать сбежала! Мразь ты несчастная, только и можешь, что бухать! — выл парень, а после топал к Оксане в комнату, и приказным тоном велел приготовить пожрать.       Несладко было в стенах этого дома, но девочка к своим четырнадцати годам приловчилась к такой жизни. К тому же в школе всё было в разы лучше: друзья были, отношения с одноклассниками хорошие, да и с учителями тоже. Училась Оксана всегда на твёрдую четвёрку, пусть и горела мечтой учиться на пять, дабы уехать из Казани куда-нибудь в Ленинград. Ну а пока она жила, не жалуясь. Старшей по хозяйству была — готовила, убирала, вещи штопала при надобности и свежие раны брата по вечерам обрабатывала. А в ссадинах тот возвращался до ужаса часто.       И по истечении дня, когда ложилась Оксана на кровать и закрывала глаза, думала девочка только об одном — увидеть бы маму. Поначалу на мать она злилась, прямо до скрипа в зубах: кричала бывало, плакала от обиды, ругалась, но скучала ужасно. С возрастом она всё чаще ловила себя на мысли, что её понимает: отец ведь и маму колотил, гулял бывало, чего тут скрывать, а с воспитанием сына справлялся скверно. Лупил так же, за каждую провинность, а толку никакого. Оксане даже казалось, что в попытках перевоспитать брата, отец лишь мозги ему выбил. Старшего своего она любила, но непутёвым считала.       Оксана любила его, когда брат за шкирку отца от неё оттаскивал и швырял в стену, крича что-то вроде «Не трожь её!». Любила, когда брат довозил её на своей машине до школы. Любила, когда он не был в стельку пьян.       Оксана злилась на него, когда он возвращался домой перепивший, когда кричал на неё, когда курил, выдыхая дым ей в лицо, а особенно когда он горделиво рассказывал ей о проделках их банды. Злилась, но никогда не испытывала ненависти. «Мама, наверное, тоже злилась, поэтому ушла от нас» — думала девочка, а после делала неутешительный вывод: «Я тоже что-то сделала не так».       Сейчас, когда в дверь позвонили, Оксана резко подорвалась с места, мгновенно отшвырнув книжку в дальний угол. Метнувшись в прихожую, она немедля провернула ключ в замочной скважине. Через секунду она узрела на пороге высокого широкоплечего мужчину в милицейской форме. Слово за слово, и сердце Оксаны пропускает несколько ударов.       Брат арестован. Его задержали вместе с остальными участниками банды.       Оксана побледнела в одно мгновение и думать забыла про нерешённую физику. Та ночь казалась ей кошмарной. Она забежала в комнату, махом смела всё со стола на пол, зашвырнула учебники в дальний угол, а уже спустя час сидела на кровати, глухо рыдая в подушку и думая о том, что отец однажды придушит её в этом доме и за неё не вступится никто. Больно ли? Скорее да, чем нет. Страшно ли? Безусловно.       Суд над группировщиками был долог и тяжек. Оксана сидела около отца, неотрывно глядя на брата, чьи руки были скованы в наручниках. Глаза её выражали усталость и презрение. Её брат — преступник. Впрочем, отец тоже рад не был. Во взгляде Евгения Валерьевича виднелась чернеющая пустота, словно в один миг он осознал, насколько плохо обстоят дела: вот ему и пятьдесят — жена ушла, сын бандитом стал, а дальше что? Дочь подастся в проститутки?       Однако жизнь распорядилась иначе. Приговор громогласно пронёсся по обширному залу заседания, а вслед за ним прозвучал звонкий стук молотка, что отдавался в ушах неприятным эхом. Вскоре Оксана поднялась с места и быстрым шагом направилась к выходу, однако грохот за спиной её остановил. Она инстинктивно обернулась и широко распахнула глаза. —Папа! — крикнула она, бросившись к рухнувшему на месте отцу.       А дальше всё как в тумане: скорая, белые больничные стены и въевшийся в них запах хлорки и медикаментов. Потом слова о том, что у товарища Евгения Валерьевича запущен цирроз печени. Оксана, сквозь накрывшее чувство опустошения, думала: «Допился»; а на следующий день на подкошенных ногах пришла к нему в палату. Он лежал на койке, озлобленно сжав зубы и слабо хмурясь. —Ты как? — с порога спросила девочка, медленно подходя к кровати. —Помираю. — издевательски прохрипел он, взглянув на дочь.       Оксана опустилась на колени возле кровати, чувствуя как нижняя губа начинает дрожать. —А если серьёзно? — спросила она. —А я, блять, шучу по твоему? — на удивление спокойно ответил он. — Довели старика... —Ты сам себя довёл... — на выдохе прошептала девчушка. —Что? —Ты сам себя довёл. — громче повторила она.       В воздухе вновь повисла звенящая тишина. Евгений Валерьевич смотрел на дочку с плещущей злобой в глазах. —Гляньте-ка на эту тварь бесчувственную, у неё отец умирает, а она: «сам себя довёл!». — произнёс мужчина, отводя взгляд в противоположную сторону. — Выбить бы из тебя дурь, жаль, сил нет. —А кто тебе виноват? Мама бы от тебя не ушла, если бы ты не... — равнодушно начала Оксана, но была перебита. —Заткнись и ни слова больше об этой шмаре! —Сына тоже ты сам воспитывал. Кто виноват? —А ну пошла вон отсюда! — пересиливая сковывающую боль рявкнул он. —Ну, а что ты мне сделаешь? Ударить ты меня не можешь, а к тому, что ты только и делаешь, что орёшь, я уже привыкла. —Вы по другому не понимаете. —Понимаем, ты просто не пытался говорить спокойно.       И вновь тишина. Оксана чувствовала себя отвратительно. Ей хотелось выговориться, сказать всё, что копилось столько лет, но сейчас выходило только жалостливо смотреть на отца и держать себя в руках. Разумом девочка понимала: лежит он сейчас на койке, на весь мир обозлённый, но ведь и в правду, похоже, умирает. А умрёт — не останется у Оксаны никого. И пусть она видела в этом некое освобождение, тяжко было думать о предстоящем будущем. Она не думала, что в свои четырнадцать ей придётся столкнуться со всем этим. ***       Марат тоже не думал, что в свои четырнадцать он столкнётся с потерями. И он столкнулся.       Айгуль была его первой любовью. Первой, кто поселился в его юношеском сердце и засел в мыслях. Он помнил, как сердце стучало при виде неё. Помнил, как улыбка её мгновенно вселяла в него радость. Помнил прогулки, школьные будни, дискотеки. Последнюю дискотеку он, к сожалению, запомнил особенно.       Суворов был разбит. Его возлюбленную взяли силой, а после довели до самоубийства. И он был решительно настроен отомстить. Марат был зол на брата, который обещал помочь отомстить, а по итогу плюнул на обещание. Он злился на Турбо, за грязь, что тот лил в сторону Айгуль. Он пылал ненавистью к Колику, который стал причиной всех его бед.       Всю эту ненависть он выплёскивал там, в общественном туалете, ногами вбивая насильника в кабинку и заставляя его давиться собственной кровью. Марат бил со всей силы, хотел причинить как можно больше боли. Хотел отомстить за любимую. Отомстить за её сломанную жизнь, вслед за которой надломилось и жизнь Суворова. Обессилев, он упал на колени, а из груди вырвался громкий, протяжный и болезненный крик. Он исходил из сердца. Израненного и кровоточащего. Слёзы капали из глаз, катились по скулам и стекали на подбородок, оставляя за собой солёный след. Внутри всё разрывало от боли и гнева. Марат кричал, надрывая горло — кричал проклятия. Чего он только не желал ненавистному... Смерти в муках, чтобы род его прервался и вся родня его передохла. Много чего желал, себя не помня. Ему просто хотелось, чтобы Рома прочувствовал всё то, что пережил Марат.       Он думал, что хуже уже не будет. Вот только пока Суворов рыдал, сидя на холодном кафельном полу, пуля попала в спину его старшего брата. Так глупо... Вернуться живым из Афганистана и умереть в попытках скрыться от милиции. Марат был зол на Вову. Безумно зол, но стоило ему узнать о смерти Володи, как сердце с огромной скоростью разбилось в который раз за этот чёртов год.       Он на долгие годы запомнил холодный день похорон. Запомнил огромную могильную яму, в которую опускали гроб. Запомнил оплакивающих родителей и Наташу, что была разбита и подавлена. Марату отчего-то казалось, что он понимает её боль. Он подошёл к ней, положил руку на Наташкино плечо и как-то горько произнёс: —Ты только не горюй сильно. Он хотел, чтобы ты была счастлива. —Ты тоже. — хныча, ответила она Суворову. —Да я то уж..! — махнул тот печально рукой. — Хуже не будет уже, переживу как-то. —Тяжело брата терять, я знаю. — с сожалением всхлипнула Наташа. —Я тоже знаю, что любимых терять тяжело. — кивнул Марат.       А ещё мальчишка точно знал — он никогда не забудет холодную горсть земли, что он бросил в яму, и то, как комок этот ударился о деревянную крышку гроба. ***       Оксана тоже этого не забудет. Не забудет, как опустилась на твёрдую поверхность жменя земли, брошенная ею. Она не понимала, почему слёзы катятся из глаз. Отца ведь она всем сердцем презирала. Только вот сейчас так больно было, будто в целом мире не осталось у Оксаны никого. Рядом стояла тётя Света, что приобнимала легонько девочку и думала о том, что племянницу она под своё крыло взяла совсем не вовремя.       После похорон Оксана вернулась за своими вещами в отцовскую квартиру. Дряхлую, пропахшую табаком, разбитую и пустую. Девочка, не разуваясь, прошла по коридору в гостиную. Там, на стене, висели старые семейные фотографии: на них все счастливы и все любимы. На этих фотографиях мама улыбается, держа на руках двоих своих детей, папа нежно обнимает маму, и горя они не знают. Не знают пьянок, скандалов и криков.       Оксану пробрало до мурашек. Сердце забилось быстрее, а в глазах блеснула злоба. Девочка сорвала со стены рамку и швырнула её на пол, загнанно и раздражённо дыша. Стекло разбилось, осколки разлетелись по полу. Вслед за одной полетела и другая. Приступ гнева утих лишь тогда, когда перебиты были все стёкла в рамках. Злость прошла, а за ней последовала боль и обида. Оксана вытащила из под осколков свою совместную с мамой фотографию и быстрым шагом убежала в свою комнату. Слёзы брызнули из глаз. Лишь сейчас Оксана заметила свежий порез на тыльной стороне ладони. —Шрам будет... — буркнула она себе под нос. *** —Шрам будет, сынок. — мягко произнесла Диляра, обрабатывая рану перекисью.       Марат же в это время лишь смотрел безразлично на тыльную сторону ладони, на которой красовалась нехилая царапина от осколка бутылки.       Шрамов у Марата было достаточно — какие-то в драках были получены, какие-то по глупой случайности. Однако он точно знал, что самые жуткие из них останутся на сердце. Заживут, конечно, но о себе напоминать определённо будут. У Оксаны отныне шрамы тоже имелись — один на руке и несколько на израненной детской душе. И оба знали — время пройдёт, раны перестанут кровоточить, останутся от них лишь мелкие следы — шрамы. Шрамы на двоих.       Ну а пока Марат ходил, словно в воду опущенный: хмурый, болезненно бледный и отстранённый. Диляра говорила, что всё пройдёт. Он ей верил, да и понимал, что всю жизнь траур носить не выйдет. Нужно было жить дальше.       Оксана себя чувствовала не лучше. В новом доме ей было неуютно, пусть тётя Света, в отличии от отца, проблем с агрессией не имела. Она была женщиной странной, но странность эту вытерпеть можно было. Что уж тут говорить, у Оксаны свои тараканы в голове были.       В первую ночь в новом доме девочка уснуть не смогла, лежала на кровати, думала много, рассуждала, а с утра пораньше забилась в истерике. Тётушка, в шесть утра услышав шум из комнаты, отведённой Оксане, немедля забежала в помещение. —Что с тобой? Чего не спишь?! — кинулась она к ревущей племяннице. —Не хочу! Не хочу! Не хочу! — кричала та, впиваясь пальцами в плечи родственницы. —Тише, тише! Чего не хочешь? — спросила та, осторожно обхватывая руками влажные от слёз щёки девчушки. —Фамилию отцовскую не хочу! Хочу мамину девичью! —Чего ж ты из-за фамилии так ревёшь? — спокойнее спросила тётя, прижимая к себе всхлипывающую племянницу. — Всё. Хватит сырость разводить. —Лесковой быть хочу... — успокаиваясь, хрипела та. —Будешь! Будешь Лесковой, не реви только!       И ведь стала. Намучились со сменой документов знатно, но фамилию всё же сменила. Оксана этот день никогда не забудет.       Не забудет, как пришла домой, встала напротив зеркала и впервые за долгое время лучезарно улыбнулась. В отражении она видела Оксану Лескову — девочку с тёмно-зелёными глазами, каштановыми волнистыми волосами и новой фамилией. И будто плевать вдруг стало на душевные раны. Затянулись они, только шрамы остались, как знак того, что прошлая жизнь ей больше боли не причинит.