Пролог

Бруклин по ночам - это не город, а чёрная дыра, затянувшая в себя осколки Млечного Пути. Она пульсирует аритмичным сердцем, сшитым из воя сирен, отдающихся эхом в грудной клетке, и гудящего, как раненый зверь, в подземных венах метро. Её ритм отбивают такси, швыряющие грязные брызги на тротуары, её дыхание - это пар, клубящийся из люков, похожий на последний вздох перегретого чудовища, спящего под асфальтом. А её душа - холодная и практичная, как сталь иглы в кармане у наркодилера за углом, отражающая в себе мигающий неон мёртвой надежды.

Моя жизнь - это клетка. Крошечная студия на третьем этаже, где единственное окно упирается в глухую, слепую кирпичную стену соседнего здания. Иногда, в предрассветные часы, мне кажется, что я не просто смотрю на стену, а читаю собственную биографию, написанную шершавым языком кирпича и потрескавшейся штукатурки. Это стена моих ожиданий, наивных надежд и разбитых иллюзий. Воздух здесь густой и спёртый - он впитал в себя запах старого ковра, пропитавшегося историей чужих жизней, едкий аромат сигаретного дыма, въевшегося в самые обои, и сладковатый, удушливый шлейф моих дорогих духов - моего боевого раскраса, моей химической защиты. Эти духи должны скрыть запах правды.

А правда пахнет сексом, потом, смешанным с дорогим парфюмом, стерильной чистотой долларов и сладковатым душком тления. Правда живёт в клубе «Алый», моём храме, моей тюрьме. Воздух здесь не воздух, а физическая субстанция, тягучая и плотная, сплетённая из испарений дешёвого алкоголя, дорогого парфюма и отчаяния, которое, как ядовитая пыльца, оседает на коже, забивается в лёгкие.

Здесь я - Сирена. Моё прежнее имя стёрлось, как монета, долго бывшая в обращении. Его заменил сценический псевдоним, который я ношу, как маску. Блеск в глазах здесь никому не нужен - его успешно заменяют искусственные стразы, приклеенные к ресницам, каждый из которых ловит отблеск софита, словно слезу.

Я не просто танцую. Я леплю из своего тела приманку, рисую в затяжном дыме и полумраке воздушные замки обещаний, которые никогда не станут реальностью. Моё тело - товар, ландшафт для их чужих, часто пошлых, фантазий. Они смотрят на меня - мужчины с пустыми, выжженными глазами и набитыми, тугими кошельками. Их взгляды - щупальца, их шёпот - шипение змей, сулящих Эдем за пачку хрустящих купюр. Я давно научилась не видеть их лиц. Я вижу лишь отблеск света в их зрачках - тот самый холодный, металлический блеск, что бывает у свежеотчеканенных монет.

Любовь? Когда-то я, в своей наивной глупости, думала, что выудила её сачком в мутных водах этого города. Не здесь, конечно. Случайная встреча в вагоне подземки, пахнущем озоном и одиночеством. Улыбка в дымной кофейне, где эспрессо горчит как первое разочарование. Прогулки по парку, где опавшие листья шелестели под ногами, словно страницы не написанной ещё книги о счастье. Он носил кожаную куртку и говорил слова, от которых кружилась голова - о чувствах, о звёздах, о будущем. Но будущее, которое он мне нарисовал, оказалось картонными декорациями, которые рухнули под тяжестью его же измены и пары циничных, отточенных как лезвие фраз на прощание.

Это был последний, исчерпывающий урок. Урок, который Бруклин вбивает в подкорку каждому, кто осмелится довериться миражу: верить можно только тому, что можно положить в сейф или ощутить пальцами - шершавую поверхность банкноты. Чувства - это дым, слова - пустой звук, разбивающийся о грохот ночного города, а клятвы - просто пыль на каблуках. Но сотня, полученная за танец, - она материальна. Её можно положить в сумочку, ощутить её вес. Её можно обменять на кусок свободы. Она не предаст.

И когда я выхожу из «Алого» под утро, в тот самый час, когда ночь начинает разлагаться, а небо на востоке окрашивается в грязные, сиреневые тона, я сжимаю в сумочке плотную, увесистую пачку наличных. И я чувствую себя не опустошённой и использованной, а сильной, как воин после битвы. Я не продала кусок своей души. Я купила ещё один шанс. Ещё один день вдали от той пропасти бедности и наивности, что уже поглотила миллионы таких, как я. Я разочаровалась в любви, но обрела нечто более ценное и долговечное - холодную, стальную, ясную уверенность. В этом мире, на этих улицах, под этим безучастным, грязноватым небом Бруклина, реальны лишь две вещи: деньги, которые у тебя есть, и те, которые ты сумеешь забрать. А всё остальное - просто шум. Фон для невыгодной сделки.

Теперь я знаю главный закон этой вселенной, имя которой - Нью-Йорк. Миром правят не боги, не судьба и уж тем более не любовь. Миром правят цифры на банковском счёте. Деньги - это не бумага. Это броня от голода, одиночества и жалости. Это единственный пропуск в мир, где тебя не съедят заживо. Это единственный друг, который никогда не солжёт, не назовет тебя шлюхой на утро и не уйдёт к другой. Они молчаливы, честны и безупречно надёжны.