Часть 7. Лимоны, резиновые утята и эхо несыгранных нот

      Воскресный полдень в Новом Орлеане обладал своим особенным, тягучим и почти осязаемым ритмом. Город лениво дремал в объятиях влажной духоты, прячась за опущенными деревянными жалюзи и коваными решетками балконов. Воздух дрожал маревом над нагретой брусчаткой, и даже вездесущие цикады, казалось, стрекотали в полсилы, одурманенные зноем.       Но в доме семьи Делакруа, надежно укрытом от агрессивного солнца в глубокой тени раскидистых вековых дубов, увитых седыми прядями испанского мха, этот уличный зной преображался. Он терял свою агрессивность, превращаясь в уютное, обволакивающее тепло, насквозь пропитанное запахами ванили, старого дерева и домашней выпечки.       На просторной кухне мадам Евы кипела настоящая, полнокровная жизнь. В лучах света, наискосок падавших сквозь легкие занавески, лениво танцевала золотистая пыльца пшеничной муки. Ева стояла у широкой деревянной столешницы, натертой до матового блеска, и энергично вымешивала песочное тесто. Ее сильные, привыкшие к тяжелому труду руки с почти благоговейной любовью сминали маслянистый ком. Старая креолка никогда не пользовалась бездушными мерными стаканами или кухонными весами; для нее готовка была древним диалогом с самой сутью продуктов. Она доверяла лишь своему колоссальному опыту, кончикам пальцев и той первобытной интуиции, которая передавалась в ее семье из поколения в поколение.       Эшли стояла по другую сторону массивного стола-острова. Мадам Ева заботливо укутала ее в свой запасной льняной фартук, плотные завязки которого пришлось дважды обернуть вокруг удивительно тонкой, хрупкой талии гостьи, чтобы он не спадал. Перед девушкой лежала тяжелая дубовая доска, россыпь ярко-желтых, вымытых до скрипа лимонов, на чьей пористой кожуре еще блестели капли воды, и длинный, остро наточенный кухонный нож.       Аластор, одетый сегодня, ввиду домашней обстановки, лишь в темную элегантную жилетку поверх белоснежной рубашки с аккуратно закатанными до локтей рукавами, прислонился плечом к деревянному дверному косяку. В правой руке он привычно держал фарфоровую чашку невероятно крепкого, дымящегося черного кофе. Радиоведущий помалкивал, сохраняя на лице вежливую полуулыбку, но его внимательный, цепкий, пронизывающий насквозь взгляд сквозь толстое стекло очков то и дело возвращался к Эшли.       Она резала лимоны. И в этом действе не было той пугающей, механической точности автоматона, которую Аластор, учитывая свои подозрения, подсознательно ожидал бы увидеть у тренированного агента подпольного культа. Это было нечто совершенно иное, гораздо более сложное и завораживающее.       Каждое движение ее бледных, тонких рук было наполнено плавной, почти неземной грацией, словно она исполняла медленный, тихий танец, слышимый только ей одной. Она резала цитрусы неспешно, не пытаясь угнаться за временем, находя в этом простом, рутинном, монотонном действии какой-то глубокий, медитативный покой. Воздух наполнялся резким, свежим ароматом эфирных масел. Ломтики ложились на доску ровно и поразительно красиво, но не из-за сухого математического расчета, а потому, что ее руки, веками помнящие первозданную гармонию высших сфер, просто физически не умели создавать хаос. На ее бледном, фарфоровом лице не было ледяной, мертвой маски — скорее, тихая, светлая задумчивость человека, который на мгновение позволил себе расслабиться. Тонкая золотистая прядь волос выбилась из скромной прически, упав на щеку. Эшли, смешно сморщив нос от случайно брызнувшего лимонного сока, забавно сдула ее в сторону, и в этом мимолетном жесте было столько хрупкой, беззащитной человечности, что у Аластора на секунду сбилось дыхание.       «Она находит в этом свое спасение, — размышлял радиоведущий, делая медленный глоток обжигающего кофе и наблюдая за тем, как постепенно расслабляется линия ее напряженных плеч. — Эта бытовая рутина дает ей иллюзию безопасности. Тот монстр, который ее воспитывал, явно превратил ее детство в непредсказуемый, жестокий кошмар, где каждый шаг мог стать роковым. И теперь она отчаянно цепляется за любой порядок, за любое повторяющееся действие, чтобы просто чувствовать твердую землю под ногами. Она ищет гармонию в том малом, что может контролировать».       Ева, уложив вымешанное тесто в глубокую глиняную миску, накрыла его чистым вафельным полотенцем и тщательно вытерла муку с рук. Она с искренней, широкой улыбкой посмотрела на доску, над которой колдовала гостья.       — Матерь Божья, ну и красота у тебя выходит, дитя, — восхитилась старая креолка, подходя ближе. — Один к одному, прям как лепестки у цветка, что на картинах рисуют. Кто ж тебя научил так аккуратно и любовно с ножом управляться? Уж не тот ли твой папаня, что так любил кулинарные эксперименты с перцем, от которых у меня чуть горло не сгорело?       Эшли тихо, мелодично рассмеялась. Этот смех не был вежливой, светской реакцией, отрепетированной для публики. Он был живым, мягким и абсолютно искренним, напоминающим звон крошечных серебряных колокольчиков на ветру. Она аккуратно отложила нож на край столешницы и принялась кончиком тонкой деревянной шпажки бережно выковыривать из ломтиков крошечные белые косточки.       — О, нет, мадам Ева. Папа для такого слишком… неусидчивый, — ответила она, и в ее прозрачных глазах зажегся теплый, невероятно нежный свет. — У него всегда тысяча гениальных идей в минуту, он просто физически не может стоять на одном месте и резать фрукты. Он даже косичку мне заплести не мог так, чтобы ленты не запутались узлами. Обычно у него получалось что-то очень творческое, авангардное, но совершенно кривое и разваливающееся на ходу. Этим всегда занималась мачеха.       Огромные, прохладные покои Королевы во дворце Преисподней. Стены из темного, отполированного до зеркального блеска вулканического мрамора, тяжелый, поглощающий звуки бархат портьер цвета густой крови. В самом центре комнаты, перед гигантским ростовым зеркалом в тяжелой оправе из черненого серебра, в высоком, резном кресле сидела юная Эстер.       Ее золотистые волосы были нещадно, до состояния мочалки, спутаны после очередной утренней попытки Люцифера соорудить на голове любимой дочери «идеальную небесную косу». Владыка Ада так увлекся процессом, попутно экспрессивно размахивая руками и рассказывая о своих новых, грандиозных архитектурных проектах для нижних кругов, что на голове девочки образовалось нечто, весьма отдаленно напоминающее воронье гнездо, пережившее ураган.       За ее спиной, словно воплощение самой ночи, стояла Лилит. Высокая, безупречно грациозная, затянутая в струящийся темный шелк, который, казалось, жил своей собственной жизнью. В ее длинных, изящных руках была зажата тяжелая серебряная щетка с густой натуральной щетиной. Движения Королевы Ада были удивительно нежными, баюкающими, полными той глубокой, безусловной материнской любви, о которой не догадывался ни один смертный.       Она бережно, прядь за прядью, проводила щеткой по волосам падчерицы, безболезненно распутывая узлы, оставленные ее эксцентричным, неугомонным мужем.       — Твой отец — непризнанный гений, моя звездочка, — бархатный, глубокий голос Лилит вибрировал в воздухе, согревая холодные мраморные стены. В ее тоне смешивались безграничная любовь и легкая, снисходительная ирония. — Но его блестящий разум слишком занят великими, масштабными идеями Мироздания, чтобы справляться с такой банальной земной гравитацией и шелковыми лентами. А ты… ты должна быть прекрасна всегда. Без исключений.       Лилит ловко, почти неуловимыми движениями перехватила золотистые пряди, сплетая их в красивую, изящную, безупречно строгую прическу, где ни один волосок не смел выбиться из формы. Она чуть наклонилась вперед, грациозно опираясь сильными руками о спинку высокого кресла. Ее невероятно красивое, хищное лицо с высокими, точеными скулами появилось в глубине зеркала рядом с бледным, нежным личиком Эстер.       — Запомни, дитя, — промурлыкала Лилит, встречаясь с ней пронзительным, ледяным взглядом в отражении. В этот момент она была не матерью, а Королевой. — Власть никогда не просят. Ее берут и держат. И держат так крепко, чтобы ни у кого не возникло даже мысли оспорить твое право. Ты должна быть собранной. Самодостаточной. Твой разум должен быть острее любого клинка, чтобы разрезать чужую ложь еще до того, как она коснется твоих ушей. Никто во всей этой Вселенной не имеет права указывать тебе, где твое место. Кроме тебя самой. Смотри на себя.       Длинный, бледный палец с идеальным, острым черным коготком мягко, почти невесомо коснулся подбородка Эстер в отражении, заставляя девочку поднять голову выше, расправить опущенные плечи, выпрямить спину, сбросив невидимый груз прошлых унижений.       — Ты — абсолютная копия своего отца. В тебе его древний, первозданный свет, который будет гореть лишь ярче, когда ты наконец полюбишь саму себя. Неси это с гордостью, Эстер. И пусть они все трепещут, глядя на тебя.       Лилит склонилась еще ниже и оставила короткий, но бесконечно нежный, полный исцеляющего тепла поцелуй в районе ее виска. Вся суровость исчезла из ее глаз.       — А теперь пошли, — тепло усмехнулась Королева, выпрямляясь. — Пока твой неугомонный папа не превратил нашу гостиную в озеро резиновых уточек для своих экспериментов.       Эшли медленно моргнула. Видение рассеялось, уступив место солнечному свету. На деревянной доске лежали очищенные лимонные дольки, готовые для пирога.       — Она расчесывала мне волосы по утрам, — голос Эшли стал тише, пропитавшись глубокой, щемящей тоской по дому, по тем рукам, которые давали ей чувство абсолютной защиты. — Учила меня любить себя. Быть сильной и самодостаточной. Мачеха всегда говорила, глядя на нас в зеркало, что я — абсолютная копия отца. Она очень меня берегла. Она собирала меня по частям.       Аластор чуть прищурился сквозь стекло очков. Его длинные пальцы крепче сжали тонкую ручку фарфоровой чашки.       «Жена лидера. Верховная жрица этого безумного культа, — размышлял он, и его дедуктивный ум хищно цеплялся за каждое оброненное слово, выстраивая пугающую в своей логичности картину. — Она не просто воспитывала девочку, как обычная мачеха. Она лепила из нее свою прямую преемницу. Учила ее быть гордой, безжалостной и властной королевой их подпольной паствы, собирая ее самооценку по кусочкам после того, как первый опекун-садист едва не уничтожил ее личность. Вот откуда эта осанка. Это не муштра. Это невидимая корона, которую эта жрица намертво прибила к ее голове».       Ева принялась тщательно смазывать тяжелую чугунную форму сливочным маслом, обмазывая каждый изгиб.       — Значит, мачеха воспитывала характер, а отец баловал? — добродушно хмыкнула она, посыпая дно мукой. — Подарками, поди, задаривал, раз сам с косичками и воспитанием справиться не мог? Знаю я таких отцов, насмотрелась за свою жизнь. Чуть что не так, чувствуют вину — и сразу бегут за новой дорогущей игрушкой, вину заглаживать.       — Да. Он действительно очень старался, — улыбнулась Эшли, и эта улыбка была по-настоящему детской, светлой и беззащитной. — Он постоянно что-то приносил. Огромное количество вещей! Резиновых уточек. Мягких плюшевых уточек… Еще он часто отдавал мне свою одежду. Старые пальто. Рубашки… Я так любила его рубашки. Они были мне по размеру, и я закутывалась в них, зарывалась в ткань, чтобы просто чувствовать запах папы рядом, когда мне было страшно, холодно или одиноко.       Аластор, как раз сделавший очередной глоток горячего кофе, внезапно поперхнулся. Это произошло так резко, что он едва успел отвернуться к дверному косяку. Он плотно прикрыл рот тыльной стороной ладони и глухо, надрывно откашлялся, отчаянно пытаясь не пролить ни капли темного напитка на свой идеальный жилет. Его железная, выверенная годами криминальная логика с оглушительным визгом влетела в непробиваемую стену абсолютного абсурда.       «Резиновые уточки?! Плюшевые утята?! — его блестящий разум откровенно паниковал, искря от перегрузки, пытаясь совместить эти гротескные образы. — Этот фанатичный психопат, клеймивший детей перевернутыми пентаграммами, требующий поклонения и внушающий мысли о падении во Тьму… задаривал дочь детскими игрушками для ванной?! И позволял ей спать в своих рубашках, чтобы защитить от ночных страхов запахом? Боже правый, какая невероятная, непредсказуемая, дикая смесь клинического безумия и искренней отеческой нежности. Это даже страшнее, чем чистый садизм. Это непредсказуемо».       Но Эшли, казалось, совершенно не замечала разрушительного эффекта, который произвели ее откровения. Она спокойно сполоснула руки под струей воды, насухо вытерла их о фартук и с легким, светлым вздохом добавила, словно забивая последний гвоздь в гроб логики Аластора:       — Еще он подарил мне диадему. И много очень старинных, тяжелых колец с огромными камнями.       Аластор, наконец справившийся с дыханием и прочистивший горло, медленно выпрямился. Он изящно провел пальцем по тонким усикам, возвращая на лицо привычную, невозмутимую улыбку хозяина положения.       «Диадема, — мысленно выдохнул он; утята мгновенно испарились из его головы, уступив место понятным категориям. — Они в прямом смысле собирались ее короновать. Настоящая сектантская монархия, с регалиями, золотом и передачей власти по крови».       Ева тяжело вздохнула, аккуратно перекладывая раскатанный пласт теста в форму и прижимая его к бортикам.       — Ох уж эти мужчины, — проворчала она с вековой женской мудростью. — Никак не поймут, глупые, что любить нужно всем сердцем и своим временем, а не деньгами. Думают, завалили ребенка цацками, камнями да шелками — и дело с концом. Откупились от ответственности.       Эшли покачала головой. В ее глазах вспыхнул мгновенный огонек искренней, яростной защиты. Никто не смел сомневаться в любви Люцифера.       — Папа не только задаривал, мадам Ева, — мягко, но поразительно твердо возразила она. Ее голос зазвенел. — Он подарил мне не только материальные вещи. Он пытался показать мне свой мир через музыку. Он показал мне, что звуки — это живые существа, с которыми можно говорить.       Аластор, стоявший у двери, чуть приподнял бровь. Воспоминания трьохнедельной давности, когда он играл в баре «Blue Note», острой вспышкой возникли в его памяти, больно задев его профессиональную, безоговорочную гордость музыканта.       — О да, — протянул он своим фирменным, глубоким баритоном, в котором скользнула легкая, бархатная, но весьма ощутимая ирония. — Я прекрасно помню, мисс Эшли, как Вы не оставили камня на камне, критикуя мою скромную игру в баре. Ваш музыкальный слух оказался весьма… бескомпромиссным. Я бы даже сказал, безжалостным.       Эшли медленно повернулась к нему. Ее бледные щеки едва заметно порозовели от искреннего смущения. Она совершенно не хотела его тогда обидеть, в ее природе не было злого умысла, но врать или льстить в вопросах искусства она просто не умела. Это было бы предательством уроков отца.       — Вы сами просили ответить Вам честно, мистер Делакруа, — виновато, но в то же время упрямо произнесла она, заглядывая в его глаза за стеклами очков. — И я вовсе не пыталась Вас задеть или унизить. Вы играете блестяще, Ваша скорость и техника идеальны, математически безупречны. Но… вы играли без души. Вы не проживали эти ноты. Инструмент в ваших руках был просто куском дерева и набором натянутых струн, а не живым голосом.       В теплой кухне повисла глубокая, секундная пауза. Аластор застыл, словно изваяние. Он, человек, чьим голосом наслаждался весь город, кто привык к бесконечной лести и восхищению, совершенно не привык к тому, чтобы с ним говорили так прямо, обнажая его внутреннюю пустоту и холодность с хирургической точностью.       И тут Ева Делакруа заливисто, громко и абсолютно искренне рассмеялась. Ее смех разрушил повисшее напряжение, заполнив кухню жизнью.       — Ох, Эшли, ma chère! — сквозь заразительный смех выдавила Ева, утирая выступившую слезинку уголком фартука. — Ты мне нравишься всё больше и больше с каждой минутой! Хоть кто-то, слава милосердному Господу, сказал этому павлину настоящую правду в глаза. А то он совсем возомнил, что если его слушает весь Новый Орлеан, то он сам лично реинкарнация Моцарта.       Аластор лишь театрально приложил узкую ладонь к груди, всем своим видом изображая смертельно раненое сердце, хотя глаза его за стеклом очков хищно и весело блестели от нарастающего азарта. Эта сломанная девочка оказалась противником, достойным его интеллекта.       — А ты сама-то играешь, дитя? — отсмеявшись и переведя дух, спросила Ева. Она начала аккуратно выкладывать лимонные дольки поверх ровного слоя сладкого заварного крема. — Раз уж так тонко, как настоящий маэстро, слышишь малейшую фальшь.       Эшли мгновенно опустила глаза. Вся ее расслабленность исчезла в долю секунды. Ее бледные пальцы нервно, до побелевших костяшек сжали край льняного фартука.       — Я… я предпочитаю слушать, — очень тихо, уклончиво ответила она, и в ее обычно ровном голосе проскользнула едва уловимая, жалкая дрожь.       Для мадам Евы этот ответ прозвучал как обычная девичья скромность. Но блестящий, криминальный мозг Аластора в этот момент вспыхнул подобно сверхновой. Он отчетливо вспомнил их самый первый вечер. Как она сидела за старым пианино, ссутулившись, вжав голову в плечи, и неуверенно, по-детски робко, с явным страхом тыкала одним пальцем в черно-белые клавиши. Как он прошел мимо и высокомерно посоветовал ей заняться вышиванием. А теперь выясняется непреложный факт: она выросла в доме гениального музыканта, она знает анатомию джаза лучше любого критика.       «Она притворялась, — с леденящим, пробирающим до костей восторгом осознал Аластор, чувствуя, как адреналин бьет по венам. — Она виртуозно, гениально фальшивила в баре. Абсолютный хамелеон. В его цепкой памяти всплыли ее тихие слова, сказанные в ночном тумане переулка: «Он ломал мне кости… Любил пересчитывать каждую косточку…» «Кто заставил ее так отчаянно прятать свои таланты? Не эксцентричный отец. Тот самый «опекун», который ломал ей кости. Тот садист. Он вбил в нее животный, парализующий страх перед собственным даром. Он наказывал за блеск, за каждую сыгранную ноту, за малейшее проявление гениальности. И она до сих пор, спустя годы, панически прячется от его тени, предпочитая казаться ничтожеством».       — И на каких же инструментах играет Ваш весьма разносторонний отец? — обманчиво светским, легким тоном спросил Аластор, делая медленный, крадущийся шаг ближе к столу.       Эшли задумалась, мысленно перебирая бесконечные, теряющиеся во тьме залы своего настоящего дома, до потолка уставленные диковинными инструментами.       — Практически на всех, — честно ответила она, не замечая ловушки. — Фортепиано, виолончель, лютня, различные барабаны… У него в кабинете стоит даже огромный церковный орган. Настоящий, старинный, с трубами, уходящими высоко в темноту до самого свода.       «Церковный орган. Ну разумеется, — торжествующе усмехнулся про себя Аластор. — Идеальный, масштабный инструмент для лидера культа. Богохульные, мрачные мессы под громоподобный рев органных труб. Картина складывается идеально».       — Ничего себе! — ахнула Ева, всплеснув руками. — Целый симфонический оркестр в одном человеке. А твой любимый инструмент какой, дитя? К чему душа лежит?       Эшли чуть прикрыла глаза. Окружающий мир исчез. В памяти яркой вспышкой возник багровый полумрак, искры адского пламени и тонкий, грациозный силуэт Люцифера. Его изящная рука с невероятной, дикой, необузданной страстью вела смычком по туго натянутым струнам, высекая из них саму суть абсолютной свободы, заставляя плакать даже демонов.       — Скрипка, — с затаенной, глубокой, звенящей нежностью произнесла она, открывая прозрачные глаза. — Скрипка звучит как душа.       Аластор медленно, без единого звука опустил чашку на стол. Его шаг был абсолютно бесшумным, кошачьим. Он подошел вплотную к деревянному острову и низко наклонился к Эшли, опустив свое лицо ровно на один уровень с ее лицом. Стекло его очков хищно блеснуло, поймав луч солнца.       — Значит, и на скрипке играть умеете, — тихо, очень веско произнес он. Интонация не предполагала вопроса. Это был приговор.       Эшли не отстранилась, ее лицо осталось бесстрастным, но ее дыхание на секунду сбилось, выдав внутреннюю панику. В ее памяти с пугающей скоростью столкнулись две реальности. Вспыхнуло слепящее, стерильное солнце Эдема и тяжелая золотая линейка Адама, с мерзким хрустом ломающая ей пальцы, приносящая невыносимую агонию за каждый звук. А затем — багровый, теплый свет Ада и искренне смеющийся Люцифер, возвращающий ей музыку и право на голос. Две крайности, рвущие ее бессмертную душу на части. Боль и свобода, сплетенные воедино.       Она рефлекторно, почти незаметным, отчаянным движением спрятала руки за спиной. Фантомная боль, воспоминание о сломанных костях, внезапно обожгла суставы так сильно, что ей захотелось закричать.       — Я предпочитаю оставаться слушателем, мистер Делакруа, — ответила она, нечеловеческим усилием воли пытаясь удержать ровный, вежливый тон. — Иногда… иногда безопаснее оставаться в тишине.       Аластор медленно, торжествующе выпрямился. Его острый аналитический мозг лихорадочно зафиксировал этот защитный жест — то, как она судорожно спрятала руки, словно закрывая их от неминуемого удара линейкой.       «Бинго, — с ледяным восторгом хищника подумал радиоведущий. — Пазл сошелся окончательно. Опекун-садист выбил из нее музыку, превратив ее в изощренную пытку. А потом эксцентричный отец пытался исцелить ее скрипкой. Но первый кошмар оказался гораздо сильнее. Она до сих пор панически, до тошноты боится играть на публике».       — И все-таки, — его голос стал густым, бархатным, обволакивающим, как патока. Он никогда не привык отступать перед закрытыми дверями. — Я бы очень хотел услышать Вашу игру хотя бы раз. Такой дар преступно прятать в тени.       Эшли посмотрела в его хищные, немигающие, но искренне заинтересованные глаза. Она почувствовала себя бесконечно неуютно под этим темным взглядом, который, казалось, проникал глубоко под кожу, препарируя ее страхи.       — Я подумаю, мистер Аластор, — тихо, но твердо ответила она.       В этот самый момент Ева с глухим, спасительным лязгом захлопнула тяжелую дверцу духовки.       — Ну вот, с Божьей помощью! — бодро возвестила старая креолка, стирая тяжелое, наэлектризованное напряжение, повисшее между ними. — Теперь только ждать. Аластор, хватит нависать над девочкой своими разговорами. Помоги-ка лучше накрыть на стол в гостиной, пока я заварю чай.       Аластор плавно, неохотно отстранился. — Твои желания для меня — абсолютный закон, maman, — промурлыкал он с изящным поклоном и галантно указал рукой на узкий коридор. — Прошу за мной, мисс Эшли.       Гостиная семьи Делакруа встретила их приятным, спасительным полумраком и запахом натертого воском паркета. Эшли сняла кухонный фартук, аккуратно повесив его на спинку стула, и подошла к массивному дубовому серванту. Она начала бережно доставать тонкие фарфоровые тарелки и чайные пары.       Аластор, вальяжно прислонившись к косяку, достал серебряный портсигар, щелкнул зажигалкой и закурил. Терпкий, сизый дым медленно поплыл под потолок, смешиваясь с запахом воска.       Эшли расставляла приборы на круглом столе, покрытом белоснежной скатертью, и в ее движениях снова сквозила та самая успокаивающая, неземная грация. Она не вымеряла расстояния до миллиметра, но скатерть, изящные чашки и серебряные ложечки ложились так гармонично, словно она создавала маленькое, совершенное созвездие. Ей искренне нравилось делать что-то красивое для мадам Евы, женщины, которая отнеслась к ней с такой простой, человеческой теплотой и заботой.       — Аластор! — строго раздалось от дверей. Ева стояла на пороге с тяжелым подносом в руках. — Ты опять дымишь в доме? У меня весь текстиль пропахнет твоим табаком!       Радиоведущий широко, обаятельно улыбнулся, изящно приподнял бровь и картинно склонил голову в извинении, но сигарету изо рта не вынул. Ева только обреченно закатила глаза, прекрасно понимая, что спорить с его упрямством абсолютно бесполезно.       Подойдя к столу, она вдруг замерла, искренне любуясь завершенной сервировкой.       — Матерь Божья, дитя… Да ты накрыла стол так, словно мы ждем на прием самого губернатора. Какая невероятная красота. Садись, Эшли. Чай уже заварился.       Они сели за стол. Аластор, наконец затушив сигарету в хрустальной пепельнице, опустился на стул напротив Эшли. Звон тонкого фарфора и тихая, ни к чему не обязывающая беседа быстро прогнали остатки кухонного напряжения.       Спустя полчаса неспешного разговора Ева принесла из кухни горячий лимонный пирог. Благодаря невероятно аккуратной нарезке Эшли, ломтики запеклись в красивый, симметричный узор, потемнев по краям. Аластор вооружился десертной вилочкой, отломил кусочек и отправил его в рот.       Его вкусовые рецепторы замерли в изумлении. Пирог не был просто приторно сладким или агрессивно кислым. Он был поразительно гармоничным. Это был вкус, созданный с невероятной, глубокой заботой, где каждый ингредиент поддерживал и дополнял другой, не пытаясь его эгоистично заглушить.       — Потрясающе, — совершенно искренне произнес Аластор, промокая губы салфеткой. — Мисс Эшли, этот баланс вкуса просто великолепен. Это архитектура в кулинарии.       Эшли чуть заметно улыбнулась, глядя в свою чашку.       — Вам повезло, мистер Аластор, потому что в моих планах было добавить туда перца острого.       Когда солнце начало неумолимо клониться к закату, окрашивая высокое небо над Новым Орлеаном в багровые, фиолетовые и золотые тона, Эшли стала тихо собираться.       — Мадам Ева, огромное Вам спасибо за этот чудесный день, — тепло и искренне сказала она, надевая в прихожей свое легкое, светлое пальто. — У вас в доме… очень хорошо. Спокойно.       — Приходи к нам чаще, Эшли, — Ева по-матерински нежно погладила девушку по хрупкому плечу. — Мои двери всегда для тебя открыты.       Аластор стоял у входной двери, изящно опираясь на свою трость с серебряным набалдашником.       — Позвольте мне проводить Вас, мисс Эшли. Вечерние улицы нашего города бывают крайне непредсказуемы.       — В этом нет никакой необходимости. До моего пансиона всего пара освещенных кварталов, — мягко, но категорично отказалась Эшли. Она сделала уверенный шаг на деревянное крыльцо и обернулась. — До встречи в баре, мистер Делакруа. И берегите свое горло.       Она легко спустилась по ступенькам. Аластор стоял на веранде и, не отрываясь, смотрел ей вслед. Его улыбка медленно стала шире, обнажая островатые зубы хищника. Он разгадал ее тайну. Он нашел истинного виртуоза, намертво запертого в клетке собственного животного страха.       «Вы сказали, что подумаете, мисс Эшли, — мысленно, с темным предвкушением произнес Аластор. — Но я Вам обещаю… Вы сыграете для меня. Я заставлю эту птицу петь, чего бы мне это ни стоило».