Пролог: Тени прошлого и Новая роль

Боль была вездесущей. Она цеплялась к каждой клеточке, пульсировала в разбитых костях, скрежетала в зубах. Леонардо отчаянно цеплялся за тьму, пытаясь спрятаться от острых, как лезвия, вспышек металла, от обжигающего взгляда, что пронзал его насквозь. Цепи. Всегда цепи. Их ледяное прикосновение к ободранной коже было таким же невыносимым, как и смех – сухой, безжалостный, проникающий в самые глубины сознания. «Ты сломлен, черепаха», — эхом отдавался голос. Голос Шреддера. Каждый удар, каждый разряд, каждая секунда унизительной беспомощности выжигала клеймо на его душе. Он пытался сопротивляться, пытался кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон. Тьма была одновременно и спасением, и тюрьмой. Если бы только можно было раствориться в ней… навсегда. Резкий скрип половицы в додзё вырвал Леонардо из ледяных объятий прошлого. Он резко вдохнул, воздух показался шершавым и тяжелым, легкие горели. Сквозь полуприкрытые веки он видел знакомые стены, тусклый свет. Но тело все еще дрожало, а в глазах стояла пелена невысказанного ужаса. Он с трудом поднял руку, потирая шею, там, где цепи оставили свои фантомные следы. Шреддер. Он был свободен, а Лео… Лео был сломлен. Сплинтер сидел напротив, в своей обычной позе для медитации, но его взгляд был полон беспокойства. Его мудрые глаза видели больше, чем Лео мог скрыть. — Леонардо, — голос сенсея был мягким, но твердым. — Пришло время. Лео поднял голову. Он знал, что это значит. Он ожидал этого. Несколько недель после спасения были адом. Он был призраком, его разум постоянно возвращался в ту темницу. Он не мог сосредоточиться, его движения были медленными, неточными, а в глазах слишком часто мелькал страх. Он не был лидером. Он не был воином. — Сенсей… — начал Лео, но Сплинтер покачал головой. — Твоя сила, Леонардо, подорвана, — сказал Сплинтер. — Дух твой ранен. Ты должен восстановиться, прежде чем сможешь снова вести. Есть древние мастера в глубинах Южной Америки, чьи учения и практики помогут тебе исцелиться. Это будет долгий путь, сын мой. Но ты должен пройти его. Лео молча кивнул. Он чувствовал смесь облегчения и вины. Оставить братьев сейчас, когда Нью-Йорк снова погружается во тьму Шреддера, казалось предательством. Но он знал, что Сплинтер прав. Он был обузой, а не опорой.

***

Свет, пробивающийся сквозь трещины в стене, казался тусклым и немощным, словно отражая состояние их сенсея. Мастер Сплинтер сидел на своей циновке, но его обычно сильная осанка была сгорблена. Дыхание его было поверхностным, а пальцы, сжимающие края одежды, дрожали. В его глазах, обычно полных мудрости и спокойствия, теперь мерцала глубокая тревога. Рядом с ним, на полу, лежала стопка свитков – его исследования, но теперь они казались бесполезными в борьбе с этой неведомой болезнью, что медленно, но верно, высасывала из него жизнь. Перед ним, в полукруге, сидели его сыновья. Донателло, чьи глаза выражали смесь беспокойства и старания понять, держал в руках планшет, словно ища ответы в холодном свете цифр. Рафаэль, напротив, сидел прямо, его руки были скрещены на груди, а лицо выражало откровенное недовольство. Он был воплощением нетерпения, готовый взорваться в любой момент. Лишь Микеланджело, середняк между ними, старался сохранять спокойствие, его взгляд метался между братьями, пытаясь уловить нить происходящего. — Мои сыновья, — начал Сплинтер, его голос был слабым, но резонировал с нерушимой силой духа, — я собрал вас здесь, чтобы сообщить о решении, которое далось мне нелегко. Леонардо… он не может восстановиться здесь. Травма, которую нанес ему Шреддер, слишком глубока. Его дух сломлен, его тело отказывается подчиняться. Ему нужна передышка. Ему нужно место, где он сможет обрести себя заново. Он сделал паузу, набираясь сил. — Поэтому я принял решение. На год… Леонардо отправится в Южную Америку. Он будет жить в уединенном месте, вдали от всего, что напоминает ему о нашей войне. Рафаэль резко вздрогнул. Его скрещенные руки сжались еще сильнее, костяшки пальцев побелели. — В Южную Америку? На год?! — его голос сорвался на крик, полный возмущения. — Сенсей, это безумие! Мы не можем просто отправить его! А что, если Шреддер снова нападет? Что, если нам понадобится вся наша сила?! — У нас есть сила, Рафаэль, — ответил Сплинтер, его голос стал чуть тверже, но в нем чувствовалась боль. — Но сейчас наша сила находится под угрозой. Леонардо нуждается в исцелении. А ему… ему нужно место, где он сможет найти мир. — А что насчет нас, Сенсей?! Что насчет вас?! — Рафаэль обвел взглядом каждого из присутствующих, но его взгляд остановился на Донателло, полный презрения. — Вы тоже не в лучшей форме! И кто будет нас защищать?! Донателло?! Рафаэль бросил взгляд на Донни, словно тот был виновен в сложившейся ситуации. Донни опустил голову, чувствуя, как его захлестывает волна знакомого чувства неполноценности. Он знал, что Рафаэль так думает, но слышать это вслух, когда он сам не уверен в своих силах, было невыносимо. — Донателло, — Сплинтер повернулся к нему, его взгляд был полон доверия, что одновременно успокаивало и пугало. — Твоя мудрость и интеллект сейчас нужны нам здесь, как никогда. Ты пройдешь через трудности. И ты станешь тем, кто нужен нам. Донателло поднял взгляд, его глаза были полны недоумения и страха. — Я… я? Но Сенсей, я не Лео! Я не могу быть лидером! — Ты не должен быть Лео, — Сплинтер попытался улыбнуться, но это была слабая, болезненная улыбка. — Ты должен быть собой. Донателло. Ты – наш мозг. Ты – наш аналитик. Ты – тот, кто может найти выход, когда мы оказываемся в тупике. Я верю в тебя. — Вы серьезно, Сенсей?! — Рафаэль вскочил на ноги, его гнев теперь вырывался наружу, как лава. — Вы доверяете командование этому… этому ботанику?! Он даже не может себя защитить, а вы хотите, чтобы он командовал нами?! Это ошибка! Огромная ошибка! — Рафаэль, твой гнев понятен, — Сплинтер пытался говорить спокойно, но его голос дрожал. — Но твоё неповиновение разрушит нас изнутри. Ты должен подчиняться. Ты должен работать вместе с Донателло. — Подчиняться кому? Тому, кто прячется в своей лаборатории, пока настоящий лидер уходит лечиться?! — Рафаэль рассмеялся, но в этом смехе не было веселья, лишь горечь. — Нет, Сенсей. Я не буду этого делать. Рафаэль резко развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Шум эхом прокатился по коридорам, словно вторя его невысказанному протесту. — Рафаэль..,— тихо прошептал Сплинтер, смотря на закрытую дверь. Он повернулся к Донателло, его взгляд был полон печали и надежды. — Сын мой. Путь будет трудным. Он будет полон испытаний. Но ты должен идти вперёд. Ты должен найти в себе силы. — Но… но Раф..,— голос Донателло дрожал, он смотрел на дверь, за которой скрылся его брат, чувствуя себя растерянным и непризнанным. — Рафаэль услышит тебя, когда почувствует твою решимость, — ответил Сплинтер. — А пока… ты должен быть лидером. Для нас. Для себя. Донателло кивнул, но в его глазах было столько сомнения и страха, что казалось, он смотрит в бездну. Микеланджело, наблюдавший за всем этим с нескрываемой тревогой, попытался разрядить обстановку. — Эй, ребята, может, нам всем стоит успокоиться? — попытался он улыбнуться, но его улыбка была натянутой. — Лео вернется. А пока… мы справимся. Мы же семья, верно? Но его слова, обычно способные растопить лед, сейчас разбивались о стену напряженности, которую братья возвели между собой. Рафаэль ушел, оставив за собой лишь тишину, наполненную невысказанными обвинениями. Донателло остался один, с тяжестью решения, которое он не хотел принимать, и с молчаливым протестом брата, который, казалось, предрекал его провал. Надвигалась новая эра. И Донни был в самом ее центре, со своим гениальным умом, но таким хрупким сердцем, на грани полного раздрая.