Часть 2 – «Отражение»

«– Твой отец был таким же.»

Ее глаза смотрели на него, но было такое ощущение, что она видела кого то другого. Её голос был ровным, холодным, без крика, без истерики. Именно это и добило – тихая, будничная констатация, как прогноз погоды: будет дождь. Ты похож на отца Слова не ударили. Они просочились. Как яд, который слишком холоден, чтобы обжечь, и потому успевает впитаться в каждую пору, прежде чем тело поймёт, что отравлено. Мир не закружился. Он съёжился. Сжался до размеров её губ, произносящих этот приговор. Звук стих – скрип дивана, гул холодильника на кухне, собственное дыхание. Остался только этот голос, звучавший теперь внутри его черепа, и красноватая пелена перед глазами, будто кто-то налил крови в аквариум, где он плавал. «Что?» Мысль была тупой, тяжёлой, которая вертелась в его голове. Он не мог поверить, но и не мог не верить. Матери не верят? Врут ли матери? Её лицо было каменным. В глазах, которые он помнил тёплыми (помнил ли? или это была иллюзия?), не было ни злобы, ни сожаления. Была усталость. Усталость от того, что он существует и напоминает ей о чём-то. «Зачем? –стучало в висках. – Зачем она это говорит? Чтобы мне стало стыдно? Стыдно за что? Чтобы стало больно?» Он вглядывался в её лицо, искал щель в этой броне, намёк на то, что это шутка, проверка, плохой сон. Не находил ничего. Отчаянно метаясь в ее глазах он просто замолк не найдя что сказать. Он хотел закричать, спорить, доказывать, спрашивать. Но тело не слушалось. Оно оцепенело. Горло сжалось так, что невозможно было сглотнуть. Пальцы впились в колени, ногти врезались в кожу сквозь ткань. Он сидел, как парализованный, и принимал удар, который наносила не рука, а тишина, наступившая после её слов. Он просто смотрел глазами в которых тонули вопросы которые так и не сорвались с губ.  Этот вечер стал точкой отсчета. Позже фразы повторялись как ритуал порчи. «У тебя такой же взгляд.». «Ты такой же непостоянный, ветреный». «Ты врёшь так же искусно». Фразы менялись, суть – нет. Он – продолжение того человека. Его плоть, кости, кровь – всё было заражено чужим грехом, чужим характером, чужой судьбой. Со временем он нашёл защиту. Он построил внутри себя звуконепроницаемую камеру и поселился там. Её слова больше не ранили – они стучались в толстое стекло его равнодушия. Он кивал, отворачивался, думал о своём. Он думал, что победил боль, сделав себя невосприимчивым. Он не понял, что вместо боли в него встроили тикающее устройство – механизм самоуничтожения, который активируется каждый раз, когда он видит своё отражение и слышит какие то слова от матери.                                     --- Сейчас ему шестнадцать. Он краем глаза на секунду посмотрел на себя в отражении, но резко увидел в нем не себя а того, чье имя было запретным в этом доме. Это заставило его снова посмотреть на зеркало. Тусклый свет освещал его лицо сверху. Пар клубился в комнате, было жарко, душно, но пахло свежестью и шампунем с запахом апельсина, до боли надоевшим, но при этом любимым. Он застыл вглядываясь в свои черты лица, пока капли воды с волос капали на ковер, он протянул руку протерев запотевшее стекло до конца. Перед ним предстал молодой парень, со светлыми прилипшими ко лбу волосами. Их уже как месяц отросшие корни были рыжими. Он провел по ним рукой, как когда то, желая вырвать. Он ненавидел их, пряди цвета ржи, точно такие же он увидел на старой выцветшей от времени и ненависти фотографии, которую нашел на дне шкафа матери. Яркий, дерзкий, огненный цвет, заносчивый вселяющийся в глаза. Он всегда носил капюшоны скрывая их. А затем просто покрасил их. Сжег блондом к чертям. Он пытался доказать себе что это просто смена стиля или образа, но связь с другим говорило о себе само.  А его глаза… глаза нелепо светлые, почти прозрачные, которые отражали свет или они сами его излучали. Эти голубые глаза, цвета холодной зимы он считал самыми уродливыми в мире. Оттенок, который трудно спрятать и невозможно забыть. Но больше чем цвет он ненавидел сам взгляд. Он надевал цветные коричневые линзы. Цвет другой, но взгляд такой же, пустой, ледяной, холодный, как у мертвеца, даже когда он испытывал самые яркие эмоции, глаза оставались такими же. Он много раз пытался разглядеть в них что то, но они были будто расфокусироваными, будто смотрели в пустоту. Много раз пытаясь вспомнить были ли они такими раньше он спотыкался. Был ли взгляд когда то живым а не стеклянным, был ли когда то по детски искренним и светящимся не только цветом? Но ответ всегда был очевидным, просто болезненным. Он пытался смотреть в пол, избегать зрительных контактов, поднимать брови изображая теплый взгляд лишь бы никто не увидел их. Они были как клеймо, как знамение, доставшееся от того которого он никогда не видел, но вбитого в него как гвоздь.  Он всегда избегал зеркал, ненавидел фотографии и когда на него долго смотрели. Будто бы они могли разгадать и вскрыть все его нутро, узнав то чего он и сам не хотел знать. Оторвавшись от зеркала, он навязчиво вытер голову полотенцем и нащупав на полке футболку быстро нацепил ее – последний элемент одежды. Она закрыла желто-синие синяки на ключицах и плечах. Он достал маленький контейнер для линз. Он открыл его и положил одну на подушечку пальца. Сначала один глаз, потом другой. Легкое жжение. На секунду все стало мутным. И он моргнув, снова встретился со взглядом уже карих глаз, которые были тихим обвинением «лжец». Под коричневой пленкой он чувствует себя безопасней. Более ненастоящим, а значит менее виноватым. Это ведь не плохо? Почему же тогда так тошно? Он отвел взгляд на руки, которые опирались о раковину. Надо просто закончить. Не думать. Не чувствовать. Но мысль не отпускала. Внутри всё сжималось до тошноты — той старой, знакомой, вязкой тошноты. Он сжал кулаки. Сбитые костяшки, засохшие ссадины, грубая кожа на подушечках пальцев отдались стягивающей болью. Следы от гитары, которую он бросил, следы от тренировок. Он делал это бы почувствовать. Почувствовать боль, которая была ясной, простой, причиненной ему им же. Он стиснул зубы, горло сжало знакомый спазм, как тогда, в пятнадцать, на диване. «Похож. Ну похож. И что? Зачем ты это сказала? Что заставило тебя это сказать?» – мысль ударила об ледяную стену его сознания и отскочила, не оставив следа. Он ненавидел не сходство, а то что она говорила об этом. Ему было плевать на это, ему было больно от того что это так сильно волнует ее. Его тело стало оружием против него. А для чего и из за чего он так и не понял. Пытка что бы вызвать в нем чувство вины? Или заставить ненавидеть его и себя? Спасибо,мам. И тут его сорвало. Он больше не мог. Что то треснуло сильнее обычного. Он сорвал в вешалки серое полотенце и одним рывком накрыл им зеркало. Он закрыл себя. Стер себя в зале суда и вынес ему приговор: небытие. Не видеть. Не смотреть. Не знать. Начать заново. Он потупил взгляд на кафельный пол. Потом выключил свет. Резко, одним щелчком. Тьма поглотила и его. Он повернулся, нащупал ручку двери. Он вышел. Не оглядываясь. Дверь в ванную закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В темноте, под грубым полотенцем, его отражение продолжало молчать. Связанное. Заглушенное. Укрытое от самого себя. И в этой тишине, наконец, не было ни её слов, ни ненависти, ни этого вечного, всепоглощающего вопроса: «Кто я вообще?»