3.

Дождь отстукивал по жестяной вывеске «Старенькое» дробную, скучную дрожь. Внутри пахло пылью, нафталином и одиночеством. Тётя Лида, женщина-птичка в стёганом жилете, перебирала стопку потрёпанных винтажных открыток. В её мире не было места ничему громче шелеста бумаги и тиканья настенных часов. Колокольчик над дверью звякнул незнакомо-резко. Вместо привычного силуэта соседки или старьёвщика в проёме встал Рома. Капли дождя скатывались с кожаной куртки, но не могли смыть с него налипший запах дешёвого табака и безнадёги. — Хозяина предприятия можно? — голос его прозвучал фальшиво-важно, как заученная роль. Тётя Лида поправила очки и уставилась на него, будто на непонятную букашку, заползшую не в тот муравейник. — Я и есть хозяин. Вам чего, милок? Рома окинул взглядом заставленные хламом полки, смерил обстановку. Мелочно. Нищебродски. Но даже тут был свой куш. — У меня к вам деловое предложение, — он сделал шаг вглубь, демонстративно разглядывая товар. — Бизнес ваш под защитой. От воров, от пожара, от... сглаза. Пять процентов с выручки. Налог на безопасность. Она не испугалась. Она удивлённо щурилась, будто пыталась разглядеть, из какой именно помойки он приполз. — Какая ещё защита? У меня тут и красть-то нечего. А сглаз... — она махнула рукой, — да кого он сглазит-то, меня да эти рухлядь? Идите-ка, милок, своей дорогой. Рома усмехнулся. Так всегда. Сначала они упираются. Потом — нет. — Как знаете. Очень жаль. Он развернулся и вышел, позволив двери захлопнуться с грохотом. Работа началась. Не здесь, в съёмной комнатке, пропахшей сыростью и воском от свечей. Он достал краденый кошелёк, вытащил оттуда потертую фотографию тёти Лиды (подобрал у мусорных баков), обвёл её замкнутым кругом из чёрной соли. Ритуал был жалким пародийным действом, списанным с форума для таких же лузеров. Но он верил. Верил в ту силу, что шла откуда-то извне, отвечая на его зов. Силу, которой он так отчаянно хотел обладать сам. Он что-то прошептал, вонзил иглу в фото. Где-то там, в своей лавчонке, тётя Лида вдруг почувствовала лёгкий укол в груди и списала это на давление. На следующий день она не смогла открыть магазин. Её мутило, в висках стучало, а по телу пробегали ледяные мурашки. Врача вызывать не стала — дорого. Через день на пороге снова стоял Рома. Он выглядел бледнее обычного, под глазами были синяки, но в глазах горел лихорадочный блеск. — Ну что, как здоровье? — спросил он, не скрывая издёвки. — Решили посотрудничать? Она, бледная, сидела на табуретке и молча покачала головой. Её упрямство было сильнее страха. На третий день тётя Лида не отвечала на звонки обеспокоенной соседки. Та, вломившись в квартиру за лавкой, нашла её в полубреду. Старушка бормотала что-то о тенях, что шевелятся в углах, о ледяных прикосновениях. Когда она очнулась в больнице, первым делом спросила про магазин. Соседка, жалея её, соврала, что всё цело. Она не знала, что накануне Рома, улучив момент, вскрыл жалкий замок на двери. Он не стал рыться в барахле. Он прошёл прямо за прилавок, отодвинул банку с леденцами и забрал из-под неё старую металлическую коробку, где тётя Лида хранила выручку за неделю. Мелкие купюры и звенящую мелочь. Он вышел на улицу, сунул коробку в карман. Победа не ощущалась как триумф. Она была горькой и пустой, как пепел. Где-то в глубине души, которую он давно заглушил, шевельнулось что-то похожее на стыд. Но он тут же потушил его привычной мыслью: «Она сама виновата. Надо было платить». Ветер подхватил его и понёс по мокрому асфальту, к следующей точке на карте его маленького, убогого ада. А в палате городской больницы тётя Лида тихо плакала, не в силах объяснить врачам, отчего у неё болит не тело, а что-то там, внутри, глубоко-глубоко. Как будто что-то важное, последнее, у неё украли.