Глава 2

Мы подъехали к клубу. Ярко-красный мерседес Полины резко остановился перед входом, где уже толпилась огромная очередь. Громкая музыка сотрясала воздух, смешиваясь с басами, доносившимися изнутри. Полина, с сияющими глазами и довольной улыбкой, заглушила мотор. — Ну что, готова зажигать? — протянула она, поправляя блестящее платье. — Это будет нечто! Я лишь тяжело вздохнула, чувствуя, как вся эта суматоха вокруг уже высасывает последние силы. — Главное, чтобы не что-то, а кто-то не вынес мне мозг. Полина лишь махнула рукой, выскочила из машины и, не дожидаясь меня, направилась прямо к отдельному входу, где стоял огромный вышибала. Она что-то ему щебетала, активно жестикулируя, а он, улыбнувшись, распахнул перед нами дверь. Так мы минули огромную очередь, что немного, но всё-таки меня впечатлило. Внутри клуб был безумным водоворотом звука, света и тел. Басы били прямо в грудь, разноцветные стробоскопы выхватывали из темноты то танцующие силуэты, то чьи-то смеющиеся лица. Запах алкоголя, пота и сладкого дыма наполнил воздух. Я инстинктивно прикрыла уши, чувствуя, как голова начинает гудеть. — За мной! — прокричала Полина, едва слышно сквозь оглушительную музыку, и потащила меня сквозь толпу, ловко лавируя между людьми. Она, казалось, была здесь как рыба в воде, совершенно не замечая ни шума, ни тесноты. Мы протиснулись к VIP-зоне, огороженной небольшим барьером, откуда открывался отличный вид на сцену. Музыка стала ещё громче, и я увидела, как на огромных экранах за спиной диджея замелькали заставки. Толпа перед сценой взвыла от восторга, когда мощный луч света выхватил из темноты фигуру. На сцену вышел он. Высокий, с легкой небрежной прической, в черной футболке, которая идеально обтягивала его мускулистый торс. Его взгляд, казалось, скользил по толпе, задерживаясь на мгновение на каждом, кто стоял в первых рядах. Я узнала его – того парня с той давней вечеринки у общих знакомых, где мы обменялись парой фраз и разошлись, так и не запомнив толком имена друг друга. Он тогда показался мне просто интересным собеседником, который что-то там пел. — Вот он! Егорка! — Полина подпрыгивала рядом, хлопая в ладоши, а на её лице сияла безудержная гордость. — Как он тебе?! Музыка заиграла громче, и Егор запел. Его голос, глубокий и уверенный, пробивался сквозь басы, заставляя толпу визжать от восторга. Он двигался легко, с такой харизмой, что даже я, скептик, невольно залюбовалась. Зал был в экстазе. Девушки тянули к нему руки, подпевали каждое слово. — Ну, неплохо, — прокричала я Полине, едва слыша собственный голос. — Для "начинающего певца" очень даже ничего. У него хорошая энергетика. Полина повернулась ко мне, её лицо светилось от торжества. — "Неплохо"?! Эмма, ты хоть видела, что здесь творится?! Он собирает стадионы! Это Егор Крид! Я нахмурилась, снова посмотрела на сцену, затем на Полину. — Я... я думала, это просто брат Полины, который хорошо поет. Я не знала, что он... Звезда. Мы виделись пару раз на вечеринках. Полина закатила глаза, но тут же расплылась в хитрой усмешке. — Вот это и делает его таким интересным, да? Что ж, держись. Сейчас он закончит и, скорее всего, поднимется к нам. И точно. Через несколько минут, под оглушительные аплодисменты и крики, Егор закончил свою последнюю песню. Он улыбнулся толпе, бросил несколько воздушных поцелуев, и его взгляд скользнул по VIP-зоне, остановившись на Полине, а затем на мне. Он кивнул, обворожительно улыбаясь, и двинулся в нашу сторону, сопровождаемый парой охранников. Мое сердце вдруг забилось сильнее. Это был тот парень, с которым мы когда-то пересекались, смеялись над чем-то, но теперь... теперь он был окружен аурой славы, которая, казалось, заполняла все пространство. Он подошел к барьеру. Полина стремительно обняла его, осыпая поцелуями и комплиментами. — Егорка, ты был великолепен! Как всегда! Егор ответил ей улыбкой, от которой его глаза искрились, а затем его взгляд вновь скользнул ко мне. Он чуть приподнял бровь, словно вспоминая. — Привет, — сказал он, и его голос, теперь уже без клубного эха, звучал удивительно знакомо. — Эмма, кажется? Какими судьбами? Я почувствовала легкий румянец на щеках, пытаясь собрать мысли в кучу. — Привет. Да, Эмма. Я... я и сама в шоке. Полина меня сюда затащила. И я понятия не имела, что это ты. Что ты это ты... Он засмеялся, и этот звук был намного мягче, чем его сценический голос. Смех был легкий, чуть хриплый, и почему-то очень расслабляющий Полина поставила руки в боки, не скрывая торжества. — Видишь, Егорка? Есть ещё люди, которые не падали в обморок от твоего имени! — она язвительно посмотрела на меня, а потом подмигнула брату. Егор лишь покачал головой, но в его глазах появилось что-то такое, что я не смогла прочесть. Что-то между любопытством и легкой усмешкой. (от лица Егора) Полина, которая непрерывно разговаривала с кем‑то по другую сторону, вдруг отступила к бару, махнув нам рукой: — Я схожу к бару за коктейлем, вы тут пообшайтесь, ага? — и уже почти убежала, разговаривая с барменом, оставив нас на пару минут вдвоём. В тот момент, когда Полина ускользнула в толпу, между нами повисло другое ощущение — исчезло давление «публичности», и место заняла простая человеческая непосредственность. Музыка всё ещё гудела, но разговор стал удобнее, ближе. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло облегчение, будто ей приятно было говорить не через сестру, а напрямую. — Ты помнишь что‑то со той вечеринки? Я смутно помню, что мы говорили про фотографии... Я улыбнулся, и в голосе появилось лёгкое поддразнивание: — Помню, что ты сказала, что хочешь быть моделью. И помню, что ты рассказала про папины слова — «верь в себя». Это зацепило. Было честно. Не много таких людей. Она рассмеялась тихо, пощёлкивая пальцами в такт музыке, хотя она её почти не слышала: — Папа — вечный оптимист. Он до сих пор говорит это, даже когда мне хочется плюнуть. — Это хороший девиз, — сказал я. — Работает лучше, чем просто ждать, что кто‑то заметит. Она приподняла подбородок, и в её лице появилось что‑то решительное: — Знаешь, я иногда думаю, что я уже упустила свой шанс. Но когда ты так говоришь... как будто можно снова попробовать. Я наклонился чуть ближе — шум всё ещё был большим, но наши слова находили друг друга. — Попробуй снова. Но не просто «снова», а иначе: не наивно. Подготовка, люди, хорошие снимки. А если хочешь — я познакомлю с фотографом. Он не делает чудес, но делает так, что люди начинают смотреть. Её глаза стали ярче, и она внезапно выглядела моложе на несколько лет, как будто это была не просто возможность, а искра. — Ладно, — сказала она бодро. — Давай попробуем. Если это не сработает, я всё равно не стану жаловаться — по крайней мере, попробую не втихаря. Я усмехнулся: — Согласен. Альтернативой было бы слушать «вам не подходят», — и добавил с полушутливой серьёзностью: — А это скучно. Она засмеялась, громко и по‑настоящему, так что я почувствовал лёгкое облегчение в груди. Мы переглянулись, и в этом взгляде было уже не столько смущение, сколько растущий интерес — как к человеку, который может помочь, но и просто как к человеку. В этот момент Полина вернулась, держа в руках два ярко-красных коктейля, и, увидев нас в оживлённой беседе, счастливо заулыбалась: — Видела? Я говорила! — И снова начала что‑то расписывать: планы, идеи, как она представляет будущее «Эммы‑модели». Я слушал её, но взгляд всё равно возвращался к Эмме. Разговор становился живее, её вопросы — точнее, её ответы — открывали мне человека, который был не просто знакомой с вечеринки, а кто мог бы стать интересным знакомым, и, возможно, чем‑то большим. *** Я помню, как в какой‑то момент клуб перестал существовать как место — осталась только она и дробящийся ритм в висках. Мы пили слишком быстро: сначала коктейли, потом ещё и шампанское, потом ещё что‑то, что обжигаешь глотком и смехом. Голос Полины звенел рядом, микс из воспоминаний и планов, но мы с Эммой уже говорили короткими фразами, которые едва доходили до ушей друг друга. Речь теряла четкость, зато терялась стыдливость. Ее смех стал более свободным, глаза — более открытыми; её рука всё чаще находила мою, как будто проверяя, выдержит ли контакт. Мы подпиливали друг друга взглядом, и этот взгляд был как искра на сухом порохе. В какой‑то момент она уронила бокал — не специально, просто рука дрогнула — и приборы вокруг зашуршали, кто‑то ругнулся, кто‑то смеялся. Я нагнулся, чтобы помочь ей поднимать осколки, и наши пальцы столкнулись — легкий, случайный контакт, который мгновенно стал осознанным. Это было не «давай осторожно», а «давай сейчас», и в этом «сейчас» не было места для колебаний. Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось и разожглось одновременно: вкус вина на её губах, тепло её дыхания, запах духов, смешанный с клубной влажностью. Я приблизился, сначала робко, потом уже без оглядки. Её подбородок поднялся — маленькое, почти невольное приглашение — и я опустил лицо. Первое прикосновение губ было тихим, почти исследующим, но потом что‑то щёлкнуло: тон перешёл в громче, движения стали плотнее. Это был поцелуй не о нежности, а о требовании — горячий, настойчивый, как будто он выталкивал наружу всё, что копилось внутри за последние месяцы. Её губы отвечали: сначала мягко, потом с такой же стремительностью. Руки сами пробовали найти опору — ладони вцепились мне в футболку, волосы, шейку рубашки. Мир вокруг исчез: свет рассыпался в точках, музыка стала фоном, дыхание — метрономом. Поцелуй был влажным, горячим, с лёгким вкусом алкоголя и ментола жвачки, которую она, видимо, грызла до того. Он не был медленным; он был плотным и ненасытным, каждый импульс казался утверждением — «я хочу» и «я здесь». Мы оторвались буквально на секунду, чтобы переглянуться, и в её глазах я увидел ту же искру сумасбродства и легкой тревоги. Мы не обсуждали, что делать дальше; слова были излишни. Полина в какой‑то момент, видимо, увлеклась другим разговором и исчезла в толпе — и нам этого оказалось достаточно: никто не мешал, никто не наблюдал. Мы вышли из клуба почти бесшумно, держась за руки, потому что даже шаги казались неуклюжими от выпитого. В такси я держал её колено и говорил что‑то невнятное, а она срывалась на короткий, почти неразборчивый смех. Дома я едва держался на ногах сам и одновременно думал о пустяках — раздевалке, где мог бы повесить её пальто; о бутылке воды на столе. Когда мы оказались в квартире, я заметил, как её щеки горят и как дыхание стало ровнее, чем в клубе. Я провел рукой по её волосам и сказал: — Подожди тут минутку, я быстро в ванную. Она кивнула и, не делая драм, опустилась на край кровати. Платье сжалось вокруг бедер, и она устало откинулась на подушку. Я закрыл дверь ванной, провёл рукой по лицу — холод воды смыл остатки бессонности, но не помог прогнать ту тишину, которая нарастала в груди. Думал, зайду, умываюсь, выйду — а она, возможно, захочет уйти, и всё тут. Я вышел, и увидел: она спала. Не «потеряла сознание», а именно заснула — глубоким, ровным сном, как ребёнок, унюхавший домашний хлеб. Её грудь медленно поднималась‑опускалась, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щеки. В её волосах застряли несколько прядей, которые я смахнул пальцами легче ветра. В этот момент у меня не возникло ни малейшего желания воспользоваться ситуацией; наоборот — всякая мысль о продолжении исчезла перед лицом этого доверия. Я стоял, слушал её дыхание и понял, что наиболее смелый поступок сейчас — не навязать, а охранять. Я аккуратно положил подушку поближе, накрыл одеялом, чтобы ей было не холодно, но не трогал её иначе. Затем лёг рядом; не прижимаясь, не пытаясь продолжить то, что началось в клубе, а просто чтобы быть рядом, чтобы, если ей приснится кошмар, рядом был человек, который не позволит упасть. Я заснул так же тихо, держась на грани усталости и спокойствия, с ощущением, что сделал правильно. Утром будет куча вопросов: фотографии, сообщения, возможно, чьи‑то догадки. Но этой ночью ничего больше не случилось — была только плотная, страстная вспышка и потом тихая человечность. Я закрыл глаза под звуки города и решил, что уважение важнее мгновения.