Глава 6. Когда они ещё были детьми

Воспоминание, которое не принадлежит ни одному миру полностью.

В Ордене Света детей не называли детьми. Их называли ресурсом. Но между собой — когда камеры не слышали, а свет на секунду становился мягче — они всё равно оставались детьми. Грязными, упрямыми, живыми. Их было трое. Первым был Рон. Он не помнил дня, когда пришёл в Орден, потому что не приходил. Он родился здесь — в камне, пропитанном кровью его рода. Его первый крик утонул в ровном гуле символов, его первое дыхание было смешано со Светом. Уизли не укачивали младенцев. Их приучали. Рон рос среди тренировочных залов и архивов, среди клинков, которые помнили больше, чем он сам. Его учили держать спину прямо, даже когда боль была сильнее роста. Его учили не задавать вопросы, а если задавать — то только те, на которые можно получить полезный ответ. Он знал, что принадлежит Ордену. Как кости принадлежат телу. Но даже кость может треснуть. Вторую привели ночью. Гермионе было шесть. Она не кричала, когда её забрали. Это позже удивляло наставников куда сильнее, чем её свет. Она смотрела — слишком внимательно, слишком осмысленно для ребёнка, которого вырывали из чужой жизни. Её мир был другим. Без знаний о Небесах и Подземном мире. Обычный. Хрупкий. Не предназначенный для выживания. Когда Свет коснулся её впервые, он откликнулся. Не подчинился. Не вырвался. А узнал. — Чистая, — сказали они тогда. — Слишком чистая. Её не ломали сразу. Её берегли. Гермиона росла под наблюдением. Её не били — её исправляли. Её не наказывали — ей объясняли. Свет вокруг неё всегда был чуть теплее, чуть тише, будто сам не решался на резкость. Она училась быстро. Запоминала всё. И задавала слишком много вопросов. Рон впервые увидел её в столовой — худую, с прямой спиной и глазами, которые не отводили взгляда. — Ты новенькая, — сказал он тогда. — Нет, — ответила она. — Меня украли. И почему-то именно тогда он понял: она никогда не станет их. Третьего принесли позже. Гарри появился не тихо. Его привели в цепях — не потому что он сопротивлялся, а потому что не боялся. Он смотрел на Стражей с любопытством, а не с ужасом. Его свет был странным — неровным, вспышками, будто внутри уже жила тень. — Потенциал, — сказал Совет. — Опасный. Его ломали сразу. Не аккуратно, как Гермиону. Не методично, как Уизли. Жёстко. Свет входил в него и выходил обратно, оставляя ожоги. Гарри кричал, но не просил. Иногда он смеялся — коротко, зло, сквозь кровь. — Ему нравится боль, — сказали они. Это было неправдой. Ему нравилось выживать. Рон сидел рядом, когда Гарри впервые вернули в общую спальню. Лицо было в крови, пальцы дрожали, но глаза — ясные. — Ты идиот, — сказал Рон. — А ты — слишком правильный, — ответил Гарри и ухмыльнулся. Гермиона молча принесла воду. Аккуратно. Почти нежно. — Ты не обязан быть таким, — сказала она. Гарри посмотрел на неё долго. — Обязан, — ответил он. — Здесь иначе не живут. Их не делили. Это была ошибка Ордена. Их тренировали вместе. Учили сражаться плечом к плечу. Проверяли на совместимость, на синхронизацию, на готовность жертвовать друг другом по приказу. Они научились жертвовать — без приказа. Рон всегда шёл первым. Гермиона — думала за троих. Гарри — делал то, на что остальные не решались. Иногда он переходил грань. Когда один из испытуемых сорвался и напал на Гермиону, Гарри убил его раньше, чем пришли Стражи. Быстро. Грубо. Без колебаний. — Это было не нужно, — сказала она позже. — Нужно, — ответил он. — Чтобы они поняли. Свет вокруг него тогда дрогнул. Совет это запомнил. Гарри первым понял, что Орден врёт. Он слышал шёпот Подземного мира задолго до того, как узнал его имя. Тьма не звала его — она отвечала. Там, где Свет требовал подчинения, она предлагала выбор. Гарри выбирал всегда. Когда ему предложили стать оружием окончательно — он согласился. А потом ушёл. Не сбежал. Не пал. Он перешёл. — Я не предал вас, — сказал он им тогда, стоя в тени. — Я просто выбрал сторону, где не притворяются. Рон хотел ударить. Гермиона — остановить. Но он уже сделал шаг туда, откуда не возвращаются прежними.