Глава IV: Дом Даэны

      Библиотека «Дом Даэны» не была хранилищем книг. Она была вселенной в миниатюре, застывшей в пергаменте и чернилах. Воздух здесь не был воздухом в привычном смысле — это была плотная, неподвижная субстанция, состоящая из запаха древней кожи переплётов, горьковатой пыли разлагающейся бумаги, сладковатого клея, воска для деревянных стеллажей и вечного, едва уловимого запаха сухости, будто сама идея влажности была здесь кощунством.       Мой первый день начался на рассвете, когда город Сумеру только просыпался, окутанный прохладной, изумрудной дымкой. Младший дастур Фарида встретила меня у служебного входа — массивной дубовой двери с железными накладками, скрытой в тени гигантских корней падисары. Она не поздоровалась. Она инспектировала.       — Ты опоздал на семь секунд, — её голос порезал утреннюю тишину. — Не повторится. Вот твоя зона.       Она провела меня по узкому, слабо освещённому коридору, мимо закрытых дверей с табличками «Реставрация. Не входить», «Каталогизация. Тишина». Мы вышли в огромное, многопалубное пространство главного зала.       Я замер. Даже с моим знанием, почерпнутым из лора и фанатских скриншотов, реальность была подавляющей. Зал уходил ввысь на невероятную высоту; его своды терялись в полумраке, который нарушали лишь плавающие светящиеся сферы — магические светильники, питаемые, как я знал, энергией из артерии земли. Сотни, тысячи стеллажей из тёмного полированного дерева, похожие на рёбра гигантского зверя, расходились лучами от центра. Между ними, на нескольких ярусах, соединённых изящными витыми лестницами и мостками, стояли длинные читальные столы, за которыми уже сидели студенты. Тишина здесь была физической, давящей, нарушаемой лишь скрипом перьев по бумаге, шелестом страниц и редкими, приглушёнными покашливаниями.       — Твоя задача на первую декаду, — указала Фарида на огромную тележку, доверху заваленную стопками невзрачных на вид свитков в простых кожаных футлярах. — Это новые поступления из раскопок Вахуманы в районе долины Ардрави. Предварительная сортировка по материалу носителя: папирус, обработанная кожа, вощёные таблички, глиняные черепки с гравировкой. Ничего не читать. Только классифицировать, протирать сухой мягкой тканью от пыли и раскладывать по корзинам. Каждый футляр протереть. Понятно?       Она смотрела на меня, ожидая признаков растерянности или недовольства. Я кивнул.       — Понятно, дастур. По материалу носителя.       — Работай до сигнала полуденного перерыва. Потом я проверю, — она развернулась и бесшумно растворилась между стеллажами, её зелёная кандура слилась с полумраком.       Я подошёл к тележке. Это была идеальная работа для меня. Монотонная, не требующая общения, позволяющая наблюдать. Я взял первый свиток. Кожа была грубой, потёртой по краям, завязки истлели. Развернул его ровно настолько, чтобы оценить материал. Обработанная шкура спинокрока. Я положил его в соответствующую плетёную корзину. Следующий. Хрупкий, пожелтевший папирус с осыпающимся краем. Корзина для папируса. Вощёная табличка с процарапанными знаками, которые я узнал как раннюю форму сумерской клинописи. Отдельная корзина.       Движения мои были механическими, точными, лишёнными суеты. Тело не уставало. Не было ни боли в спине от постоянного наклона, ни затекания ног. Я был идеальным инструментом для этой работы. И пока руки сортировали артефакты, глаза и уши поглощали информацию о вселенной «Дома Даэны».       Я видел, как дриош — странствующий учёный с загорелым лицом и потрёпанным рюкзаком — подошёл к центральному каталогу, огромному кристаллическому устройству, и, приложив к нему свою идентификационную пластину, начал голосом, полным волнения, диктовать запрос:       Все работы, касающиеся ритуалов вызова дождя у кочевых племен до падения царя Дешрета, не позднее пятого века по академическому летоисчислению...       Каталог замерцал, и на одной из его граней появился список ссылок и номеров полок.       Я видел, как двое студентов из Спантамада в алых одеждах горячо, но шёпотом спорили у стола, чертя на листке сложные алхимические формулы.       энергия артерий земли не может быть напрямую конвертирована в пиро-элемент без катализатора из очищенных кристаллов пламени! Ты игнорируешь второй закон элементальной трансмутации Ахмара!       Я слышал, как пожилой дастур с эмблемой Амурты на груди ворчал себе под нос, листая огромный фолиант с зарисовками растений:       Нет, нет, это не гибрид, это явная болезнь листа... кто это классифицировал? Неуч!       Я был невидимкой. Никто не смотрел в мою сторону. Практикант в грубой одежде, перебирающий пыльные свитки, был частью фона, как тележка или стеллаж.       Но я не просто слушал. Я анализировал, сопоставлял услышанные термины, имена, теории с тем массивом знаний, что хранился в моей памяти.       Я знал, кто такой Ахмар (алхимик эпохи Расцвета, чьи труды были утеряны после Катаклизма). Я знал, что «второй закон» — полумифическая концепция, которую большинство учёных считало аллегорией. Знание давило, требуя выхода.       Я мог бы подойти к тем студентам и указать на их ошибку, процитировав утраченный отрывок из «Алхимических максим Ахмара», который я «читал» в описании предмета коллекции в игре. Но это было бы самоубийством.       Вместо этого научился симулировать правильное непонимание. Когда мимо проходила группа студентов Вахуманы, обсуждая спорную датировку недавно найденной стелы, я делал вид, что полностью поглощён протиранием очередного черепка, а мой взгляд был пустым и отсутствующим. Я должен был быть пустым сосудом, который только начинают наполнять, а не переполненным кувшином, готовым пролиться.

***

      Сигнал к полуденному перерыву подал мягкий, мелодичный звон магического колокольчика, разнёсшийся по залу. Движения вокруг замерли, затем оживились. Студенты начали укладывать вещи, негромко переговариваясь, направляясь к выходам. Я остался у своей тележки, заканчивая протирать последний в стопке свиток.       — Практикант, — голос Фариды прозвучал прямо за моим плечом. Она подошла бесшумно, как призрак. — Отчёт.       Я отступил, давая ей осмотреть корзины. Она прошлась взглядом по аккуратно рассортированным стопкам, затем взяла наугад несколько свитков из разных корзин, осмотрела их, провела пальцем в белой перчатке по краю. Ни пыли, ни повреждений от неаккуратного обращения.       — Приемлемо, — произнесла она, и в этом слове не было похвалы, лишь констатация отсутствия брака. — Теперь обед. Ты имеешь право на один паёк в столовой для обслуги. Она в подвале под кухней главного комплекса. У тебя есть полчаса. Затем вернёшься и начнёшь разносить отсортированное по временным ячейкам каталогизаторов. Номера ячеек указаны на бирках.       — Благодарю, дастур.       Она уже отвернулась, её внимание переключилось на подошедшего к ней взволнованного помощника с толстой папкой в руках. Я вышел из главного зала, следуя указателям, нарисованным простой краской на стенах служебных коридоров.       Столовая для обслуги была длинным, низким помещением с грубо сколоченными столами и скамьями. Пахло дешёвыми тушёными овощами, хлебом и человеческим потом. Здесь были уборщики, кухонные работники, садовники из Амурты, несколько таких же, как я, потрёпанных практикантов. Разговоры были громче, проще, о работе, зарплате, городских сплетнях. Я получил свою порцию — миску густой похлёбки с куском чёрного хлеба — и сел в углу, за столик в одиночестве.       Есть мне не нужно было. Но я поднёс ложку ко рту, симулировал жевание и глотание. Вкус был... информацией. Солёный, с оттенком корнеплодов, которые я не мог идентифицировать. Текстура зернистая. Пищевая ценность низкая. Моё тело, вероятно, могло бы извлечь из этого какую-то энергию, но его основной «топливный элемент» был у меня в груди. Я ел медленно, наблюдая.       Именно там, в той столовой, впервые увидел... её. Не напрямую, а отражённой в полированной медной пластине, висевшей на стене для украшения. В дверной проём вошла девочка. Невысокая, светлая кожа, заостренные уши, белые волосы с зелёными кончиками, и большие зелёные глаза, которые, казалось, видели не поверхность вещей, а их самую суть. На ней была простая бело-зелёная одежда, но аура вокруг неё была иной. Она несла поднос, как и все, и села за столик рядом с двумя старыми садовниками, которые немедленно замолчали, а потом начали что-то оживлённо, с благоговением, ей рассказывать. Она кивала, улыбалась крошечной, тёплой улыбкой, и в её присутствии даже эта грубая столовая казалась... спокойнее.       Нахида. Малая властительница Кусанали. Бог мудрости. Сердце Сумеру.       Она была здесь. Среди людей. Ела ту же похлёбку.       Моя внутренняя симуляция дыхания на миг дала сбой. Я заставил себя опустить взгляд в миску, сделать ещё один механический глоток. Она могла чувствовать. Чувствовать ложь, боль, пустоту. Что она почувствует, если её взгляд упадёт на меня? На эту куклу, в которой не было ни сердца, ни кармы, но было чужое, всезнающее сознание?       Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как её присутствие, словно мягкий зелёный свет, заполняет помещение. Она не смотрела в мою сторону. Лишь слушала стариков, и её лицо светилось искренним интересом. Она была любопытна ко всему. Ко всему живому.       А я был не жив. Я был сложной подделкой.       Я доел похлёбку до конца, заставив себя делать это медленно, естественно. Когда поднялся, чтобы отнести посуду, она всё ещё сидела там, и её смех — лёгкий, как звон хрусталя — на секунду заполнил шум столовой. Я прошёл мимо, не оборачиваясь, растворившись в потоке уходящих на работу людей.       Обратный путь в «Дом Даэны» был марш-броском через внутренние дворы. Я вернулся к своей тележке. Следующая задача — разнос. У меня был список с номерами ячеек в каталожном отделе. Каждая ячейка соответствовала определённому каталогизатору-специалисту. Это означало движение по главному залу, теперь уже более заполненному после обеда.       Именно тогда я столкнулся с ним впервые. Не с Путешественником. С его следом.       Я вёз тележку вдоль стеллажей с хрониками, когда услышал голос — молодой, полный пылкого недоверия.       —...уверен! В «Хрониках песчаных бурь» явно говорится о вмешательстве третьей стороны в падение Дешрета! Структура параграфов 45-47 указывает на манипуляции!       Я заглянул за угол. За столом сидел студент Вахуманы с горящими глазами. Перед ним — потрёпанная рукопись. А неподалёку, прислонившись к стеллажу с книгой в руке, стоял молодой человек. Высокий, со стрижкой «ёжиком», острыми чертами лица и гетерохромными глазами — один зелёный, один янтарный. Он был в элегантной, но строгой тёмно-зелёной одежде даршана Хараватат. Его лицо было бесстрастным, но в позе читалась лёгкая, снисходительная отстранённость. Он не был тем, кого я ожидал увидеть. Это был не аль-Хайтам. Слишком молод, недостаточно... пронзителен. Просто старший студент, возможно, писец.       — Твоя гипотеза, Амир, строится на субъективной интерпретации союзов, — произнёс он спокойно, и его голос был ровным, без бархатных низов, каким мог быть у Хайтама. — «Как будто под влиянием невидимой руки» — это метафора хрониста, а не доказательство заговора.       — Но если сопоставить с экономическими отчётами того периода...       — Тогда исследуй экономический кризис, а не мифическую сторону. Не подменяй понятия. И не строй теории на восьми словах.       Меня обдало холодом. Не из-за этого студента. Из-за стиля. Лаконичный, убийственно логичный разбор. Отголосок того самого, как у Аль-Хайтама метода мышления, уже просочился в среду даршана Хараватат.       Если даже рядовой писец мыслил так, то что говорить о самом писаре, о том, кто мог появиться здесь в любой момент? Человеке, для которого мир — система, подлежащая разбору. Именно такой мог рано или поздно обратить внимание на нестыковки в моей легенде.       Я откатил тележку назад и выбрал другой путь. Тревога была не эмоциональной, а тактической. Я был среди тех, чья профессия — вскрывать ложь.       Остаток дня прошёл в монотонном труде. Разнос, протирка пыли с верхних полок (для чего мне пришлось использовать высокую лестницу — и я с отвращением отметил, как легко и бесстрашно это тело взбиралось на высоту, на которую живой человек пошёл бы с осторожностью), помощь переплетчику в переносе тяжёлого пресса.       Когда вечерний звон возвестил о закрытии, я был в одном из дальних, редко посещаемых крыльев библиотеки, куда меня послали за специфическим видом клея. Стоял в узком проходе между стеллажами с трактатами по некромантии и запрещённым культам (доступ к ним, как гласили таблички, был только по специальному разрешению Мудрецов). Здесь пахло особенно сильно — запахом забвения и запретного знания.       И тут я услышал шаги. Не торопливые шаги студента, опаздывающего сдать книгу, а твёрдые, размеренные, уверенные. Шаги человека, который знает, куда идёт. Я замер, прижавшись к стеллажу, став частью тени.       Из-за поворота вышел он.       Путешественник. Не на экране. Не пиксельная модель. В плоти. Его светлые волосы казались тусклыми в этом свете, но золотой цвет глаз был поразительно ярким. На его лице была привычная решимость, смешанная с лёгкой усталостью. Рядом, как всегда, парила Паймон.       — ...и я тебе говорю, что здесь точно должен быть раздел про древние печати! — щебетала она. — Может, это поможет нам с той штукой из подземелья!       — Тише, Паймон, — его голос был спокойным, но в нём чувствовалась привычная напряжённость охотника. — Мы здесь не одни.       Он остановился в нескольких метрах от меня, его взгляд скользнул по корешкам книг. Он был так близко, что я мог бы протянуть руку и коснуться его плаща. Внутри всё застыло. Протокол «Стена». Полное отключение. Никаких реакций.       Его взгляд, холодный и оценивающий, пробежал по полкам, мимо меня... и задержался на секунду. Не на мне, а на пространстве рядом со мной. На пустом месте. Будто он почувствовал... не меня, а отсутствие чего-то. Отсутствие дыхания? Отсутствие тепла? Отсутствие обычного страха, который должен испытывать слуга, столкнувшись со Знаменитым Путешественником в тёмном углу?       Я не дышал. Не моргнул. Просто смотрел в пустоту перед собой, изображая полную поглощённость поиском нужной банки с клеем на полке.       — Что-то не так? — спросила Паймон, следуя за его взглядом.       Путешественник помедлил, затем покачал головой.       — Показалось. Никого. Пойдём, каталог в другом конце.       Они развернулись и ушли. Их шаги затихли в лабиринте стеллажей.       Я остался стоять ещё несколько минут, пока эхо их ухода не растворилось в тишине. Затем я медленно выдохнул и взял с полки нужную банку. Рука не дрожала.       Он не узнал меня. Не мог. Но он что-то почуял. Инстинкт воина, прошедшего сотни битв. Инстинкт, который позже, когда слухи о «странном практиканте из пустыни» дойдут до него, может щёлкнуть, как замок.       Я вернулся в главный зал, сдал клей, получил от дастура Фариды кивок, означавший окончание рабочего дня, и покинул «Дом Даэны».       Дорога в подвал «Ростка» была погружена в вечерние сумерки. В кармане грубой туники лежала моя деревянная пластика. П-Х03. Практикант. Призрак.       Первый день в сердце знания прошёл. Я не был раскрыт. Но я понял главное: моя война будет вестись не на полях сражений, а в тишине между строк, в тени стеллажей, в поле зрения гениев и богов. И самый опасный враг уже был в городе. Он прошёл в двух шагах от меня и ничего не увидел.       Пока не увидел.