Бесспокойный вечер

Гия спокойно лежала в кровати, пытаясь расслабить напряжённое тело. Дыхание было немного тяжёлым, она резко вспомнила обещание Шинадзугава — принести Камадо в её палату. Ну.. Гию надеялась, что тот забыл или не смог. Все таки лучше она позже даст ему подзатыльник старшей сестры, и- Санеми принёс Танджиро, как и обещал. Ситуация в палате накалилась до предела. Танджиро, всё ещё прижатый к полу тяжелой аурой Санеми, виновато опустил голову, не смея поднять глаз на израненную Гию. ​— Шинадзугава-сан, — тихо позвала Гия, её голос был слабым, но в нём слышалась несвойственная ей прежде мягкость. — Отпусти его. Он уже получил своё. ​Санеми фыркнул, нехотя убирая ногу с плеча Камадо, но взгляд его оставался колючим. — Ты слишком добра к нему, Томиока. Из-за его «семейных обстоятельств» ты чуть не отправилась на тот свет. Если бы какуши опоздали хоть на минуту... — он резко замолчал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Воспоминание о том, как ему сообщили о найденной в луже крови Гию, до сих пор отзывалось фантомной болью в груди. ​Танджиро, почувствовав ослабление хватки, поднялся на колени и низко поклонился, коснувшись лбом холодного пола палаты. — Томиока-сан! Простите меня! Я не знал, что мои слова о нападении приведут к такому... Я бесконечно благодарен вам за вашу решимость, но умоляю, больше никогда не делайте этого! Жизнь человека важнее любого уговора! ​Гия чуть заметно вздрогнула. Слово «жизнь» прозвучало для неё странно. Она привыкла считать себя лишь искусственным цветком в саду настоящих героев. Но сейчас, видя ярость Санеми и слезы Танджиро, она впервые почувствовала, что её отсутствие действительно могло оставить в этом мире дыру. ​— Танджиро, — произнесла она, глядя в окно, где догорал закат. — Иди. Тебе нужно восстанавливаться. И... присматривай за сестрой лучше. ​Когда Камадо, осыпая их благодарностями и извинениями, наконец покинул палату в сопровождении какуши, в комнате воцарилась тяжелая тишина. Санеми стоял у края койки, не зная, куда деть руки. В нём боролись два желания: накричать на неё за безрассудство и обнять так сильно, чтобы она больше никогда не подумала о смерти. ​— Мазохистка чертова, — внезапно прошептал он, присаживаясь на край кровати. — Тебе мало боли от демонов? Решила сама себя порезать? ​Гия посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло нечто пугающее — легкое, едва заметное удовлетворение от его грубости. Санеми, обладая звериным чутьем, уловил этот взгляд. Он вспомнил, как она иногда не уклонялась от его резких толчков во время тренировок, как замирала, когда он грубо хватал её за запястье. ​— Не смотри на меня так, — Санеми нахмурился, его голос стал ниже. — Ты ведь этого хочешь? Чтобы тебя наказывали? ​Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её щеки, а затем чуть сильнее надавил большим пальцем на нижнюю губу. Гия не отстранилась. Напротив, она подалась навстречу этому давлению, её дыхание немного участилось. ​— Санеми... — выдохнула она. ​— Я не дам тебе умереть, слышишь? — он наклонился к самому её уху, обжигая горячим дыханием. — Если тебе так нужна боль, я найду способ дать её тебе так, чтобы ты осталась жива. Но если ты еще раз посмеешь поднять на себя клинок... я лично выпорю тебя так, что ты неделю сидеть не сможешь. Поняла? ​Гия закрыла глаза. Его угроза не напугала её — она вызвала странный трепет внизу живота. Ей было мерзко от мыслей о близости, о которых когда-то рассказывал учитель, но эта грубая, собственническая забота Санеми была единственным, что заставляло её «искусственное» сердце биться по-настоящему. ​— Поняла, — прошептала она, чувствуя, как его губы накрывают её в требовательном и собственническом поцелуе. ​За дверью палаты Канаэ тихо вздохнула и отошла, жестом приказав какуши не входить. Она знала, что этим двоим предстоит долгий путь, прежде чем их изломанные души найдут настоящий покой, но, по крайней мере, сегодня Гия Томиока выбрала жизнь. Хоть и такую странную, полную боли и любви одновременно. (Данная замечательная глава была придумана моим прекрасным белой Medi_San. Похлопаем ей!)