Глава 5: Неизбежность судьбы

Дельфина Мелтрозо не верила в астрологию. Звёзды, по её мнению, были холодными скоплениями газа, а не хранителями судеб. Она не была особо религиозной — молитвы не вернули ей родителей, а в академии учили уповать только на себя. В волшебство, призраков и прочую эзотерическую чушь она не верила категорически; её мир строился на логике, доказательствах и холодном расчёте. Однако в одну вещь она верила непоколебимо — в судьбу. Не в мистическое предопределение, а в хитросплетение возможностей, в точку совпадения, которую подготовленный ум должен увидеть и использовать. И в свою удачу. Не слепую, а выстраданную, выкованную годами тренировок и боли. Удачу, которая была наградой за готовность сделать правильный выбор в нужный миг. И когда, прогуливаясь по длинному, безликому административному коридору «Барсы», она увидела, что прямо навстречу ей идёт сам Бруно Сальседо, она мгновенно, без тени сомнения, поняла: это и есть тот самый шанс. Судьба подкидывает ей мяч. Импровизировать придётся на ходу. Плана не было. Был только холодный азарт и знание, что отступать нельзя. Они установили зрительный контакт. Его глаза, тёмные, как маслины, оценивающе скользнули по ней — сегодня она была в строгом, но элегантном костюмном платье, играя роль деловой Алисии. Он узнал её. Уголки его губ поползли вверх в смазливой, расчётливой улыбке. Улыбке человека, который привык, что всё вокруг существует для его удобства и удовольствия. Расстояние сокращалось. Шаг. Ещё шаг. Она рассчитала всё до миллиметра. Когда их плечи должны были оказаться на одной линии, она незаметно, но резко скосила каблук туфли-лодочки. Стопа под весом тела неестественно, болезненно вывернулась внутрь. И она полетела вниз. Не грубо, не по-дурацки, а с грацией, которую могла придать падению только тренированная до автоматизма женщина. Руки инстинктивно выбросились вперёд, а лицо исказила маска испуга и боли. Признаться честно, это было больно. Резкая, жгучая боль рванула от лодыжки вверх. Она действительно слегка подвернула ногу. Но боль от падения была ничтожна по сравнению с тем, что произошло в следующую секунду. Сильные мужские руки подхватили её. Его хватка была твёрдой, уверенной; пальцы впились в её плечо и талию. Прямо сейчас она была в руках человека, который, по всей вероятности, имел прямое отношение к проституции, похищениям и тем ужасам, что мерещились ей ночами. В прямом смысле была в его руках. Так близко она к нему ещё не подбиралась. Сердце колотилось не от страха, а от ликующей ледяной ярости. Вот он. Тварь. — Ой-ой-ой, красавица, будьте аккуратнее, — его голос прозвучал прямо у неё над ухом. — Эти полы такие коварные. Она, уже опираясь на него, подняла на него лицо. Её голубые глаза широко раскрылись, ресницы хлопали с наигранной девичьей растерянностью. — О боже, простите! Я такая неловкая… Спасибо вам огромное, я… я, кажется, подвернула ногу. Он ещё секунду продержал её; его взгляд изучающе ползал по её лицу, шее, открытому воротнику. Потом с видом галантного кавалера помог ей встать ровно, но не отпустил её локоть сразу. — Ничего страшного. Главное, что не ушиблись. Вам к врачу? — Нет-нет, всё в порядке, просто потянула,— она поспешно отстранилась, делая вид, что проверяет, держит ли нога. — Ещё раз спасибо. Я так смущена. Он кивнул; его улыбка стала ещё шире и самодовольнее. — Не стоит. Рад был помочь. Берегите себя, Алисия, — он произнёс её имя, давая понять, что знает, кто она такая. И бросив на неё последний оценивающий взгляд, двинулся дальше по коридору; его охрана бесшумно последовала за ним. Дельфина, притворяясь, что поправляет сумку и дико краснеет, наблюдала краем глаза. Он прошёл несколько метров и свернул, толкнув неприметную дверь без какой-либо таблички. Дверь закрылась за ним. Класс. Теперь она знала, где он работает. Вернее, откуда правит своим маленьким теневым королевством внутри этого храма футбола. Забавно и пугающе одновременно: у его кабинета даже не было таблички. Ни имени, ни должности. Просто дверь. Насколько руководство «Барсы» вообще было в курсе о его… деятельности? Допускало, просто закрывало глаза, получая свою долю от пирога или просто наслаждалось связями, которые обеспечивал такой человек? Она выпрямилась, боль в лодыжке тут же напомнила о себе резким уколом. Она её проигнорировала. Импровизация удалась. Судьба, как всегда, была на её стороне. Шанс был использован, но не до конца. Осталось только не подвести. Дельфина подошла к той самой неприметной двери. Рука сама потянулась, чтобы постучать, но кулак замер в сантиметре от дерева.

Ты сильно рискуешь, — прошептал ядовитый голос прямо у неё в ухе, будто Тайлер стоял за её спиной, касаясь губами её волос. — Он не дурак. Одна ошибка — и ты в пролёте.

Она знала. Она всё понимала. Но это была слишком хорошая возможность. Минутная слабость, испуг, неловкость — всё это могло сработать в её пользу. Нужно было сыграть эту карту до конца. Она глубоко вдохнула, сбрасывая с лица все следы расчёта. Взгляд стал чуть растерянным, губы — влажными, полуоткрытыми. Она постучала. — Войдите, — раздался из-за двери его спокойный голос. Девушка толкнула дверь и заглянула внутрь, не переступая порог сразу, изображая неуверенность. Кабинет был обставлен сдержанной, но дорогой роскошью. Ничего лишнего. Большой стол, пара кресел, окно с видом на тренировочные поля. И он сидел за своим столом, смотрел на неё с лёгким удивлением, за которым скрывался мгновенный анализ. — Извините, что беспокою, сеньор Сальседо, — её голос звучал выше обычного. — Можно… можно на минуточку? Он откинулся в кресле, жестом приглашая войти. Она вошла, притворяясь, что слегка прихрамывает, и закрыла дверь. — Чем могу быть полезен, Алисия? Нога беспокоит? — Нет-нет, всё хорошо, — она сделала шаг к столу, играя с прядями волос. — Просто… я вас видела на той вечеринке в субботу. И… мне потом одна девчонка сказала, что вы… ну, что вы можете устроить для девушек особо веселые развлечения. Где ещё и можно хорошо… заработать. Она произнесла это с наигранным, глуповатым любопытством, широко раскрыв глаза, как будто говорила о чём-то запретно-сладком. Играла в полную дурочку, которая мечтает о «крутой тусовке». Сальседо не менял выражения лица. Только его глаза стали чуть острее. — Да? — протянул Бруно. — И кто же тебе об этом сказал? — Ой, я даже имени не помню, — она махнула рукой, делая вид, что это неважно. — Но я бы очень хотела попробовать. Вы… вы не могли бы мне помочь? — она добавила последнее с видом избалованного ребёнка, который думает, что всё продаётся. Он медленно оглядел её с ног до головы. Взгляд был тяжёлым, сканирующим, как рентген. — Мне кажется, ты не до конца понимаешь, о каком развлечении идёт речь, девочка. — Объясните мне, — Дельфина наклонилась к столу чуть больше, позволяя вырезу платья открыть ещё немного кожи. Глупышка, жаждущая приключений. Он улыбнулся той же смазливой улыбкой. — Это… постоянные тусовки. Очень много алкоголя. И мужчины. Много взрослых мужчин с определёнными… аппетитами. Внутри неё всё сжалось от раздражения. Бруно говорил обходительно, но она слышала подтекст. Он проверял её. Хотел увидеть, поняла ли она намёк, испугается ли. — Я… я очень люблю тусовки, — выдавила она, заставляя себя улыбаться. — И выпивку. И… мужчин. Особенно взрослых. Они такие… сексуальные. Он покачал головой, в его глазах промелькнуло что-то вроде разочарования или, наоборот, удовлетворения от её глупости. — У тебя же семья, Алисия. У тебя есть деньги. Зачем тебе это? Это был ключевой момент. Она надула губки, изображая обиду. — Папа всё контролирует! Я хочу… независимости. Хочу сама решать, где мне веселиться. И с кем. Сальседо помолчал, постукивая пальцами по столу. Его взгляд стал непроницаемым. — Видишь ли, дорогая… такие развлечения — не для таких, как ты. Ты… хрупкая, а там бывает жёстко. Тебе нужна стабильность, хороший брак, а не… это, — он сделал вид, что заботится о ней. Но на самом деле он её отшивал. Её легенда — богатая, наивная папина дочка, ищущая острых ощущений, — не подходила под его схему. Она была слишком заметной, слишком проблемной. Её исчезновение вызвало бы слишком много шума. Ему нужны были девушки без голоса, без влиятельных семей. Те, кого никто не будет искать. Он вежливо, но твёрдо отказал. Её сердце сжалось, но не от разочарования, а от понимания: он был осторожен. Очень осторожен. И это делало его ещё опаснее. Она сделала грустное лицо, поблагодарила его за «заботу» и, притворяясь разочарованной, вышла из кабинета, чувствуя его взгляд на своей спине. Провал? Нет. Она узнала его кабинет. Узнала, что он осторожничает. И самое главное — теперь он точно запомнил её не как случайную жертву, а как потенциально любопытную глупышку, которая может вернуться. Это была ниточка. Очень тонкая, но ниточка. *** Тишину позднего офиса SPV, нарушаемую только гудением серверов, разорвал резкий, неприятный голос. Это был тот самый оперативник, вечно жующий жвачку, тот, что смотрел на Дельфину как на обузу. Он сидел, развалившись на стуле, и его слова падали в тишину, как камни в стеклянную вазу. — То есть ты сначала на всё здание истерила после того, как тебя чуть-чуть пощупал какой-то мужичек, — он протянул, похабно щёлкая жвачкой. — А потом пришла к мать его Сальседо проситься в эскорт? Гениальная тактика, куколка. Просто учебник по конспирации. Его тон был нарочито снисходительным, пропитанным ядом. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Кайо, сидевший напротив, сжал кулаки на столе, но прежде чем он что-то сказал, в разговор вступила сама Дельфина. Девушка не взглянула на говнюка. Её лицо было каменной маской, но в глазах горел холодный, сфокусированный огонь. Она смотрела прямо перед собой, как будто разговаривая сама с собой. — Дело не в этом, — чётко произнесла она. — Он отшил легенду, потому что она была слишком яркой, слишком проблемной для его схем. И я вам об этом говорила ранее, но меня никто не слушал! Но хвала мне, я всё исправила и теперь мы держимся образа, что я хочу легких денег и обрести независимость! Она не оправдывалась. Она объясняла тактику. Кайо кивнул, подхватывая: — И она права. Её там даже никто не видел. На вечеринке — да, была драма, но всем было плевать. И Сальседо наверняка тоже не связал эти два образа. Так ведь, Дель? Он посмотрел на неё, ожидая подтверждения. Но Дельфина замерла. Её взгляд, до этого такой твёрдый, на миг дрогнул. Она сжала губы, почувствовав ледяной укол в животе. Воспоминание о том, как их взгляды пересеклись, прежде чем её увел Педри. «Берегите себя, Алисия». Он знал, кто она до этого и знал про легенду с отцом. Он видел её и в образе жертвы, и в образе «любопытной дурочки». Дельфина медленно, будто против своей воли, покачала головой. Её голос прозвучал тише: — Видел. Тишина стала ещё глубже. Даже чавкающий оперативник на секунду замер, перестав жевать. Потом фыркнул: — Ну блеск. Теперь у него в голове два образа — истеричка и шлюшка, жаждущая развлечений. И оба — одна и та же девушка с одним именем. Он не дурак. Он сложит два плюс два. Кайо нахмурился, но не стал спорить. Он смотрел на Дельфину, и в его взгляде читалась тревога. Она сама чувствовала, как почва уходит из-под ног. Её импровизация, её «шанс» мог обернуться катастрофой. Если Сальседо заподозрит неладное, он начнёт копать. Или просто будет пытаться стереть её с орбиты как потенциальную угрозу. Она подняла голову, и в её глазах снова вспыхнуло знакомое стальное упрямство. — Возможно. Но он всё равно отказал. Значит, пока что я для него — просто проблемная, но неопасная игрушка. Пока он так думает, у нас есть время. И теперь я знаю, где его кабинет. И он знает, что я могу вернуться. Этот диалог… был полезен. Она сказала это не для того, чтобы убедить других. Она убеждала себя. Потому что альтернатива — признать провал, отступить и отдать Сальседо и его жертвы на произвол судьбы — была для неё неприемлема. Она сглотнула ком страха и превратила его в топливо. Даже если это был бензин, которым она обливала себя. — Ну и зачем было так рисковать? — оперативник снова зачавкал, смотря на неё с плохо скрываемым презрением. — Можно было всё проще сделать. Ну, пошалила бы немного с тем увальнем на вечеринке, раз уж пошла на роль. Сделала бы ему минет в какой-нибудь комнатке, он бы успокоился, и все вопросы отпали бы сами собой. А ты — истерику закатила, внимание на себя собрала. Профессионализм, блин. Слова были настолько циничными, настолько отвратительными, что Дельфина почувствовала, как её тошнит. Она медленно повернула голову и впервые за вечер посмотрела на него прямо. Её голубые глаза были ледяными осколками. — А если я не хочу спать, — она произнесла каждое слово с убийственной чёткостью. — Или делать минет какому-то жирному извращенцу? Даже во имя «профессионализма»? Он фыркнул, развалившись ещё больше в кресле. — Значит, ты плохой спецагент, куколка. Наше дело — не хотеть. Наше дело — выполнять задачу с минимальными рисками. А твои «не хочу» и истерики — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно ты. Потому что из-за таких, как ты, с её принципами, потом гибнут люди на заданиях или проваливаются операции. — Мой принцип — не позволять себя насиловать! — её голос сорвался, выдав кипевшую внутри злость. — И если для того, чтобы быть хорошим агентом, нужно пропускать через себя каждого ублюдка, то, может, эта работа не для нормальных людей? Может, она для таких же выродков, как они? — Ага, вот она, правда-матка! — он злорадно хлопнул ладонью по столу. — Детка обиделась! Ты думала, тут в кружевах и на каблуках ходить будешь? Это грязная работа! Кровь, дерьмо и сперма — вот наша палитра! А если не готова — иди обратно к папочке Руису в копировальный отдел бумажки перекладывать! Кайо резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. — Хватит! — Вот и бойфренд-защитник включился! Не переживай, она и тебя скоро подведёт. С её-то моральными принципами. — Мы не… — попытался возразить Кайо. — ДА ТЫ ЧТО? Дельфина слушала этот поток грязи, и что-то внутри неё… перегорело. Вся усталость, весь накопленный стресс, унижение с вечеринки, страх перед Сальседо, боль от воспоминаний о Тайлере — всё это слилось в один белый шум. Она больше не слышала отдельных слов. Она видела только его самодовольную рожу, движущуюся челюсть, чувствовала запах дешёвой жвачки, смешанный с потом. Девушка не кричала. Она просто встала. Её движения были плавными, почти медленными. Блондинка собрала свои бумаги со стола, положила их в портфель. Потом подняла на него взгляд. В её глазах не было уже ни гнева, ни обиды. Только абсолютная, ледяная пустота. — Знаете что? Вы правы в одном. Это грязная работа. И вы — её самое настоящее, концентрированное дерьмо. Поздравляю. Вы идеально вписались. Я пойду работать дальше. Она развернулась и пошла к выходу. Её шаги были твёрдыми, спина — прямой. — Дельфина Мелтрозо! Она не хлопнула дверью, не бросила ничего на прощание. Она просто вышла, оставив за собой гробовую тишину, в которой остались только гудевшие сервера и ошеломлённый Кайо. — Извините, она просто устала, — бросил ему тот и бросился за ней. — Дель! Дельфина, подожди! Он догнал её уже в пустом, освещённом холодным светом коридоре. Она шла быстро, не оглядываясь. — Дель, прости. Этот ублюдок… он всегда такой. Он не прав. Ты поступила правильно. Мы не животные, — Кайо шёл рядом, пытаясь заглянуть ей в лицо. Она не остановилась. — Он прав, Кайо, — сказала она ровно, глядя прямо перед собой. — Нас учат быть инструментами. А у инструментов нет чувств, нет принципов, кроме принципа эффективности. Я показала слабость. И наказание за слабость — это вот такие разговоры и возможность провала. Я всё понимаю. — Но ты не слабая! — он схватил её за руку, заставив остановиться. — Ты сильнее его в десять раз. И морально, и профессионально. Он просто старый, озлобленный мудак, который ненавидит, что у тебя получается то, что у него никогда не получится — оставаться человеком в этом аду. Дельфина наконец посмотрела на него. В её глазах стояли не слёзы, а усталость. Бесконечная, выгоревшая усталость. — А кто сказал, что я хочу оставаться человеком, Кайо? — спросила она, выдернула руку и пошла дальше к выходу на улицу. Кайо остался стоять в коридоре, понимая, что никакие слова сейчас не помогут. Она прошла через все кордоны безопасности на автопилоте. Механические двери с шипением открывались и закрывались за её спиной, будто выталкивая её из кокона в реальный мир. И вот тяжёлая бронированная дверь захлопнулась окончательно. На неё хлынул вечерний воздух Барселоны, насыщенный запахом дорогого кофе, цветущих олеандров и выхлопов малошумных автомобилей. Она оказалась не где-нибудь, а в самом сердце престижного района. Она не пошла к машине. Её ноги несли её вперёд по чистым тротуарам, мимо ухоженных парков, за высокими заборами которых угадывались силуэты роскошных вилл. Воздух здесь был другим — не просто тёплым, а томным, пахнущим деньгами, покоем и абсолютной, недосягаемой для таких, как она, безопасностью. В одном из таких переулков, где тишину нарушал лишь шелест автоматической системы полива на идеальном газоне, её силы окончательно иссякли. Она остановилась у невысокого, но изысканного ограждения из кованого железа и тёмного дерева, за которым стоял стильный, современный дом с панорамным остеклением, подсвеченный изнутри тёплым золотистым светом. Это была картинка из другой жизни. Чужой, беззаботной и защищённой. Контраст с её внутренним миром, с грязью, насилием и цинизмом, который она только что оставила за дверью SPV, был настолько разительным, что сдавило горло. Она опустилась на низкий парапет у входа в этот дом, на холодный, отполированный до блеска камень. И тут, в этой безупречной, немой тишине квартала, под медленно темнеющим бархатным небом, плотина наконец прорвалась. Слёзы хлынули не истерическим потоком, а тихими, горькими волнами. Она плакала беззвучно, только её плечи содрогались от сдавленных рыданий. Она уткнулась лицом в ладони, и в голове снова и снова крутилась одна и та же мысль, от которой становилось ещё горше. Это потому что она женщина. Именно поэтому. Не потому что она была новичком. Не потому что могла ошибиться. А потому что была женщиной. В мире этих закалённых, циничных мужчин её воспринимали как нечто ненадёжное по определению. Её эмоции — истерика. Её нежелание подвергаться насилию — принципиальность глупой девочки. Её попытка мыслить не только тактически, но и сохранить хоть крупицу самоуважения — непрофессионализм. Этот ублюдок с жвачкой никогда не позволил бы себе говорить так с Кайо, даже если бы тот накосячил. С Кайо разобрались бы по-деловому, без этой похабной, унизительной снисходительности. А её… её тут же поставили на место. Место «куколки», «девочки», которую нужно пожалеть или, наоборот, приструнить. И от этой мысли было невыносимо обидно. Обидно до физической боли в груди. Она столько лет ломала себя, доказывала, что она сильнее, умнее, выносливее. Она превзошла всех. А всё равно в их глазах она оставалась прежде всего девушкой. Со всеми вытекающими предрассудками. Она вытерла лицо ладонью, но слёзы текли снова, оставляя на коже солёные, грязные дорожки. И в этом горьком потоке всплыл другой образ. Тайлер. Он никогда не говорил с ней так грубо. Он говорил мягко, с «заботой». Но в основе лежало то же самое. Он тоже считал её глупой. Наивной. Эмоциональной девочкой, которой можно манипулировать, которой можно внушить любовь и преданность, чтобы использовать её слепую веру в своих целях. Разница была только в упаковке. Один использовал грубость и хамство, другой — ложную нежность. Но оба смотрели на неё свысока, с позиции «взрослого», «сильного», «знающего» мужчины. И оба видели в ней не коллегу, не равного, а инструмент или игрушку. Она плакала, глотая воздух, пахнущий землёй и цветами, чувствуя, как жгут щёки от ветра и слёз. Плакала от унижения, от усталости, от яростного, беспомощного желания доказать им всем, что она… что она чего-то стоит. Но вместе со слезами уходила и последняя наивная надежда на какое-то человеческое отношение здесь, внутри этого жёсткого мира. С каждой слезой внутри неё затвердевала новая, более холодная и беспощадная оболочка. Если они хотят видеть инструмент, она станет идеальным инструментом. Если они считают, что чувства — слабость, она выжжет их дотла. А что до этих мужчин, с их похабными советами и снисходительными взглядами, до этих вилл и благополучия, построенного, возможно, на чужом горе… она заставит их уважать её. Не как женщину. Как силу. Как угрозу. Как того, кто окажется умнее, хитрее и беспощаднее их всех. Даже если для этого придётся похоронить в себе последние остатки той девочки, которая когда-то сидела на таких же ступеньках, но других — у своего дома, в ожидании папы с работы. Она подняла голову, вытерла лицо рукавом своего помятого пиджака. Глаза, покрасневшие и опухшие, отразили в панорамном стекле чужого дома не прежнюю ясную голубизну, а холодный, промозглый стальной блеск. Мягкий звук двигателя, приближающийся по идеально ровному асфальту переулка, прервал поток мыслей Дельфины. Её шестое чувство, отточенное годами, насторожилось. Она не подняла головы, но всё её тело замерло, переходя в режим автоматической оценки угрозы. Машина замедлила ход и остановилась прямо напротив неё. Стекло со стороны водителя опустилось беззвучно. И наружу высунулась знакомая тёмная макушка, а за ней — лицо, на котором сначала читалось неподдельное удивление. — Привет, — раздался голос. — Ты… в порядке? Она ошарашенно подняла на него заплаканное лицо, поспешно вытирая щёки тыльной стороной ладони. Это было слишком нереально. — Педри? — её голос прозвучал хрипло. — Что… что ты здесь делаешь? Футболист открыл дверь и вышел из машины. Он был в простых тренировочных штанах и футболке, как будто только что вернулся с поздней тренировки или просто выехал за чем-то. — Я вообще-то здесь живу, — он усмехнулся, коротким жестом кивнув на стильный дом за её спиной. — А ты? Ты выглядишь так, будто… заблудилась. Дельфина Мелтрозо верила в судьбу. Педри перешёл улицу и, после секундного колебания, опустился рядом с ней на парапет, оставив между ними почтительное расстояние. Он смотрел не на дом, не на улицу, а прямо в её мокрые, покрасневшие глаза. — Знаешь, — начал он осторожно. — Я, конечно, не врач, но вроде как женщинам вредно сидеть на холодной плитке. Даже в Барселоне. Она фыркнула. — На улице тридцать градусов, Педри. Какая плитка? — Ну, всё равно… — он пожал плечами, не находя логического продолжения. Просто не хотел, чтобы она сидела здесь одна в таком состоянии. Девушка отвернулась, снова уставившись куда-то перед собой, и прошептала так тихо, что он едва расслышал: — Зато здесь… видно закат. Он послушно поднял голову и присмотрелся. И правда. Через просвет между высокими виллами, над изящными кронами пальм небо разыгрывало свой финальный спектакль. Полоска расплавленного золота на западе перетекала в нежно-персиковый цвет, а выше — глубокий индиго, уже усыпанный первой робкой звездой. Это и правда было красиво. Неброско, но пронзительно. Они молчали. Тишину нарушали только далёкие звуки города, стрекот цикад где-то в садах и её тихие, подавленные всхлипывания, которые она уже не могла сдержать. Через несколько долгих минут он тихо спросил: — Ты мне расскажешь, почему плачешь? Вопрос повис в воздухе таким простым и таким сложным одновременно. Она сжала губы, пытаясь собрать в кучу разрозненные острые осколки своих чувств. — Просто… тяжёлый день, — выдохнула она, отводя взгляд. Слишком уж банально. Слишком уж похоже на отговорку. Гонсалес не настаивал. Он просто сидел рядом, его присутствие само по себе было спокойным и ненавязчивым. — Понимаю, — сказал он наконец. — У меня тоже бывают такие моменты. Когда всё валится из рук, и кажется, что играешь не в свою игру. Или вообще не понимаешь, по каким правилам. Его слова попали в точку с пугающей точностью. Она рискнула взглянуть на него. В полумраке его лицо казалось усталым, но мягким. — А у тебя какие правила? — спросила она, её голос всё ещё дрожал. Он усмехнулся, глядя на свои кроссовки. — Чёткий график, журналисты, анализ каждой ошибки, давление со всех сторон. Иногда кажется, что ты не человек, а функция. Функция «создающий моменты». А всё остальное — лишнее. Или мешающее. Его мир был другим, но так похожим в своей бесчеловечной эффективности. — И что ты делаешь, когда становится невмоготу? — Убегаю, — честно признался он. — Сажусь за руль и просто еду, пока не кончатся мысли. Иногда помогает мой пёс. Он слушает, не перебивает и не даёт глупых советов, — он помолчал. — А ты? У тебя есть куда убежать? Кроме вот этих чужих ступенек? Убежать. От воспоминаний о Тайлере. От циничных взглядов коллег. От прикосновений того ублюдка на вечеринке. От давящей ответственности за пропавших девушек. От себя самой, которую она ненавидела за каждую слезу, за каждую слабость. Нет. Убежать было некуда. Эти чужие ступеньки были пределом её бегства. Вместо ответа из её груди вырвался новый, более глубокий и горький всхлип. А потом ещё один. И вот её уже трясло — мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Она сжалась в комок, пытаясь сдержать истерику, но она вырывалась наружу. — Я просто… не могу так, — прошептала она сквозь спазмы в горле, слова были едва различимы. — Не могу… Парень не сказал ничего. Просто, после мгновения колебания, осторожно, как будто боясь спугнуть, обнял её за плечи. Он не притягивал её к себе, просто создал опору. И она, потеряв последние остатки воли, опустила голову ему на плечо. Ткань его футболки была мягкой и быстро стала мокрой от её слёз. Дельфина дрожала, а он просто сидел неподвижно; его рука лежала у неё на спине, и в его молчании было больше понимания, чем в любых словах. — Всё образуется, — тихо сказал он наконец. — Всегда есть выход. Даже если кажется, что его нет. — Нет… — она мотала головой, уткнувшись лицом в его плечо. — Не всегда. Я просто… У меня в голове столько мыслей. Столько всего… А я даже поговорить об этом ни с кем не могу. Ни с кем! Это был крик души, вырвавшийся из самой глубины. Проклятие одиночества её профессии. Кайо был другом, но он был частью системы. Сеньор Руис — начальником. Больше никого не было. А те призраки, что жили в её голове, только мучили её, а не помогали. Педри слушал, не перебивая. Когда она замолчала, задыхаясь, он сказал очень просто: — Я хороший слушатель, если надо. Я не дам советов. Просто послушаю. Она снова отрицательно мотала головой, вытирая лицо о его футболку. — Я не могу… — Ладно, — согласился он. — Но если тебе от этого станет легче хотя бы на полпроцента… разве это не стоит того? Ты же не собираешься рассказывать мне государственные тайны. Просто… мысли. А мысли, которые не с кем разделить, съедают изнутри. Я знаю. Он знал. Она слышала это в его голосе. Знакомую усталость от ноши, которую несёшь в одиночку. — Я… я не хочу тебя грузить, — прошептала она, уже успокаиваясь, но всё ещё держась за него, как утопающий за спасательный круг. — Ты меня не грузишь, — ответил он искренне. — Просто… не плачь на улице одна. Хотя бы. Она тихо рассмеялась. — Глупый совет. — Зато действенный. Он дал ей время, пока её дыхание не выровнялось, а дрожь не утихла. Потом осторожно спросил: — Так что? Продолжаем сидеть на камне или… я могу предложить альтернативу? У меня дома есть чай. А потом… если захочешь, я отвезу тебя домой. Он предлагал не убежище. Он предлагал передышку. Временную, безопасную, без обязательств. Чай. Тишина. И потом — путь домой. Это было так просто. Так человечно. И после сегодняшнего ада это было именно тем, что ей было нужно. Не анализ, не план, не приказы. Просто тихая комната и чашка чего-то тёплого. Дельфина медленно оторвалась от его плеча, её лицо было опухшим и заплаканным. Она посмотрела ему в глаза, ища хоть намёк на ложь, на расчёт. Видела только усталую доброту и понимание. — Да, — тихо сказала она. — Чай… был бы хорош. Спасибо. Он протянул ей ладонь, чтобы помочь подняться. Она, после секундного замешательства, взяла её, и их пальцы переплелись. Он помог ей встать и повёл к воротам. Дверь открылась бесшумно, впуская их в придворный дворик. Навстречу, шумно сопя, вывалился Нило. Пёс, увидев незнакомку, на секунду замер, затем, уловив её запах и, видимо, состояние, подошёл и аккуратно ткнулся холодным носом в её ладонь, предлагая своё собачье утешение. Педри повёл её через просторную гостиную с панорамными окнами, которые теперь отражали уже почти ночное небо, на современную чистую кухню. Всё было безупречно и при этом удивительно уютно. Он жестом пригласил её к острову, сам направился к шкафчику за чайником. Именно в этот момент в её сумочке раздался настойчивый, резкий звонок. Она машинально достала телефон. На экране светилось имя: «Серхио». Для мира Алисии Кастро — её друг, приятель, возможно, даже кузен. На самом деле — Кайо. У них были отработаны кодовые имена для связи. Футболист, повернувшись с чайником в руке, мельком взглянул на экран и уловил мужское имя. Что-то неуловимое, почти невидимое, промелькнуло в его глазах. Его губы сжались, когда она поднесла телефон к уху, и он отвёл взгляд к чайнику, делая вид, что полностью поглощён процессом. — Алло? — Дель, ты сейчас где? — в трубке прозвучал встревоженный голос Кайо, без приветствий. — Скоро буду дома, а что? — Ещё одна. Только что поступило. Девушка пропала. И она была… она была на крайней вечеринке. Дельфина замерла. Всё её тело напряглось, будто её ударили током. Всё внутри похолодело. Боль, обида, усталость — всё испарилось, уступив место леденящей ясной ярости и острому, режущему чувству вины. Ещё одна. Пока она тут сидела и плакала о своих проблемах, где-то исчезла ещё одна девушка. — Я поняла, — сказала она чётко. — Скоро буду. Блондинка сбросила трубку, не прощаясь, и подняла глаза. Педри стоял у столешницы, держа в руках две кружки. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось уже не только беспокойство. Было что-то ещё — догадка, ревнивое напряжение, но поверх всего — понимание того, что произошло что-то серьёзное. Он видел, как изменилось её лицо, как она снова надела свою маску. — Мне… нужно уехать, — сказала она. Всё. Передышка закончилась. Чай, тишина, тепло — всё это было для кого-то другого. Не для неё. Педри кивнул, медленно поставив кружки на стол. — Я понял, — вздохнул он с горечью. Он не стал спрашивать «кто звонил» или «что случилось». Он просто повернулся, взял со стойки ключи от машины. — Я отвезу тебя. Куда скажешь. Он предложил ровно то, что обещал. Только теперь между ними снова выросла незримая стена. Стена из её тайн, его ревности к незнакомому Серхио и новой чудовищной реальности, которая только что ворвалась в этот тихий дом звонком телефона.