ЧАСТЬ 2: Криптобиоз, Глава 5: Прогнавшая Тень

1 декабря 1983 20 дней до полной луны Женский крик в доме Глафиры слышался ещё от дороги. Это была постройка старого типа, возможно даже ровесница своей древней хозяйки, но без земляного пола и соломенной крыши — их заменили на доски и рубероид во время очередного ремонта. Отец Савелий ускорил шаг и по-свойски, не стуча ни в дверь, ни в окно, вошёл в избу. Звон стекла раздался, когда тот оказался в сенях. За следующей дверью он обнаружил задыхающуюся от плача Любу, или, как говорил Игорь, Олесю. Она закрывала голову руками, полулёжа на столе, а на полу рядом с ней сухонькая и сгорбившаяся Глаша дрожащими пальцами подбирала куски разбитого зеркала. – Доброго дня, хозяйки, – сказал Савва. Достав из скрытого в полах рясы карманчика спички и свечу, он заменил ею огарок в иконостасе, запалил фитиль, нашептал молитву и трижды быстро перекрестился. После этого он помог Глаше собрать осколки и отвёл её на устланный бараньими шкурами низкий лежак печки, приговаривая, что ей нужно отдохнуть. Савелий утопил в ведре тяжёлую глиняную кружку, вытащил полную воды наружу и громыхнул на стол, оставив на полу мокрый след. Он снял с шеи серебряный крест и начал тихо читать над кружкой малое освящение воды мягким певучим голосом. Обряд оказался довольно продолжительным, и чем дольше читал Савелий, тем спокойнее становилось Любе. Под конец она вовсе перестала плакать и заворожённо слушала молитвы. – Выпей, – сказал священник следом за последним словом обряда и извлёк из воды крест. Он протянул женщине кружку. Та приложилась к ней губами, медленно начала пить. – Полностью. Савва приподнял пальцем дно кружки, не позволяя её опустить. – Спасибо, мне стало легче. Это какое-то чудо? – спросила Люба. Она больше не заикалась. Хотя ещё пару дней назад Савелий предполагал, что это последствие отмаливания с ней навсегда. – Вода и молитва, – ответил он, присаживаясь напротив. – А чудес не бывает. – Бывают, только они ужасные… Мне знаком ваш голос. Это же вы вытащили меня из реки? На её глазах вновь выступили слёзы. – Что со мной произошло? Я выгляжу как тётка! – Напрасно ты так. Ты молода… – Мне восемнадцать! Савва вспомнил слова Корзухина о пропавшей пионервожатой из 1972 года. – Ты — не Люба? – спросил он. – Олеся! Олеся Мартынова! Мне в лагерь нужно! Он взял её руку и погладил. – Олесь, я постараюсь тебе помочь. Расскажи мне, что последнее ты помнишь? Женщина задумалась. – Обрывочно всё. Я была в лагере вожатой, кружок вела… Серп Иванович вампир! Она даже приподнялась, точно хотела предупредить кого-то, но Савелий остановил её. – Серп погиб, – сказал он. – Расскажи по порядку. Ты как узнала, что он упырь? – Да это я сразу как приехала в лагерь, так и узнала. Тогда вторая смена шла, услышала про Серпа, захотела познакомиться – мне интересна гражданская война, дед в отряде Будённого погиб, всё хотела найти, кто с ним воевал, может остался кто-нибудь. Ну и пошла к Иеронову вечером, как разместилась, а он там… Прямо из миски, как собака… Кровь пил, зубастый такой, а язык как змея… – Чья же это кровь была? – Знамо чья, – прокряхтела с лежака Глафира. – Деревенских. К Иеронову тогда многие ходили, он от боли головной помогал. Фронтовым, говорит, методом — кровопусканием. Сама у него бывала. Ножичек у него острючий — чик, и побежала кровь в миску. А он руку так сжимал ещё, до синяков, лютый был. Думала, войну вспоминал. Голова-то яснела при том. – Мне никто не верил, – вздохнула Олеся. – Дурочкой считали все, даже Ваня... А потом, спустя время, вечером опять к Серпу пошла, разоблачить хотела. У него там в кухне стоял бидончик с этой кровью, а я возьми вдруг, да и выплесни его в траву. Иеронов выбежал, взревел, пытался слизывать с земли кровь, про полнолуние причитал и тут... – Что? – Замер, а на него полная луна из-за туч засветила. Взвыл на неё, лицо перекосило, зубы вылезли как у щуки, огромный стал. Я побежала, но… Набросился, сюда мне впился… Мартынова потёрла шею и поёжилась. – Значит, в семьдесят втором Серп кусать людей начал, – вслух заключил отец Савелий. – Так в каком же ещё, в следующем что ли? – удивилась Олеся. Старушка закашлялась, и священник поспешил к ней. – Молчи, дурак, с ума сойдёт, – шепнула она, сжимая его руку. Священник понимал: Глаша не хотела пока говорить Мартыновой, что вот-вот наступит 1984-й, но всё равно рано или поздно ей придётся сказать. – Мне стало хорошо от укуса, радостно, это было приятно, – продолжила Олеся. – Он меня бранил, приказал уезжать из лагеря… Той же ночью проснулась от шума, будто разбили что-то. Каменный такой грохот. Окна мои как раз к центральным воротам выходили. Смотрю — статую барабанщика опрокинули, а рядом три-четыре пионера. Одна девчонка и мальчуганы. Ну я в руки фонарь и к ним, те — врассыпную, потом… Потом… Холод такой от обломков статуи этой по ногам, свет померк... Не помню... Как в тумане ринулась к Серпу. Тело меня не слушалось – само его хватает, а из груди голос чужой говорит ему про какую-то плиту, что найти её нужно… Он вдруг сбросил меня и заговорил… Не знаю, треск каменный, а не язык. И у меня обморок случился. А потом вот… На днях в реке и очнулась… Что со мной случилось? – Тобою Тьма овладела, но ты победила, – расплывчато ответил Савва. – Родня-то у тебя есть? – Родители в Куйбышеве. Мама Рая, отец Лев, сестра старшая Ирка, она учительница у меня во второй школе. Я это… Давайте адрес напишу… Олеся побежала искать ручку с листком. – Пусти её, Глаш, не мучь, семья ведь у неё есть, – сказал священник. Принимая клочок газеты с написанными красивым почерком адресом и телефоном, Савелий обратил внимание на испещрённую ожогами от святой воды руку Мартыновой. Шрамы быстро затянулись, уже не казались воспалёнными. И шрамы эти, и всё произошедшее с Олесей ему было не в новинку. Подобное он видел ещё совсем ребёнком – его учитель однажды отмаливал от Тьмы девочку в Рейке, и у той остались такие же шрамы. Несчастная едва душу богу не отдала, но спаслась и жила до сих пор. Священник перекрестил Глафиру с Олесей и поспешил к дому бабы Нюры. Она могла знать что-то, чего он из учительских наставлений не помнил, что было в его уничтоженных Тьмой записях. Баба Нюра сидела на ступеньках собственного дома и чесала пузо лежащей у её ног дворняги. Почуяв постороннего, та перестала резвиться и перевернулась на лапы, готовясь в случае необходимости защищать хозяйку. – Здравствуй, Нюр, – приветствовал её Савелий. – Как поживаешь? – Уж не тво-оими мо-олитвами, – ответила она. – Те-эбе че-эго? – Про Любку-то слышала уже, наверное. От неё я. Он знал: Нюра поймёт, что ему нужно. Наверное, лишь они вдвоём и осознавали всю глубину происходящей чертовщины. В детстве Нюра была пиявицей, пережила стратилата, а затем её охватила Тьма, которую смог изгнать и где-то запечатать учитель Савелия. Тьма снова вырвалась наружу в 1972-ом и нашла новую жертву – Олесю Мартынову, пиявицу. Обеих объединяли укусы стратилатов, позволяющий Тьме брать над ними верх. – Бе-эдная де-эвка. Н-но Тьма-а ве-эрнё-отся, не упо-окоил ты Тьму-у. Она подтолкнула собаку и поднялась. – Как её успокоить? Почему к тебе она не вернулась? – Не-э знаю я. Свя-ащенник тогда на кла-адбище дво-орянском её кре-эстным ходом за-апер. Кла-адбище то сры-ыли да-авно. Было видно, что Нюра не хотела говорить о прошлом и спешила уйти. – Где оно было? – Ла-агерь там для пионе-эров те-эперь. Она зашла в дом, но дверь закрыть ей не позволил Савва. – Че-эго хо-очешь ещё-о? – Почему ты им сразу не сказала, что с тобой было? – По-омрут они, с Тьмо-ой би-иться-то. Пу-ущай хоть с ке-эм попроще во-оюют. Се-эрп хотя-абы язык тё-омный знал, заго-оворить её-о мо-ог, а э-этот мальчи-ишка… О-он сла-абее…