Последние дни Алексея Карамазова, блудного сына Божиего, записанные со слов брата его, Ивана Карамазова

      Спешу уведомить читателя, что Иван Карамазов, чьи слова изложу на бумаге, по делу брата выступает лицом предвзятым, однако ни в чем не замешанным: не считать же заговором пару статей, написанных остроумно и потому двояко: все, кому было что искать, находили искомое с лихвой, и лишь искомое. Извольте же…        I. Тюрьма       Уговорить коменданта допустить к узнику — задача хитрая, а если из тюрьмы узнику на плаху — и вовсе невозможная. Три минуты — вот все, о чем Иван Карамазов сговорился, полусолгав о тяжко заболевшем брате Митрии, якобы желавшем передать младшенькому последние слова.       — Как Митя? Я ждал, — Алексей улыбался спокойно, ласково. Примирительно было развел руками — да виновато улыбнулся: цепь не позволила бы даже пригладить отросшие волосы.       — Здоров. Что ж ты делаешь, Алешка? — Иван тяжко вздохнул.       — То же, что и ты: ищу правды. Если б мог я хоть когда-нибудь принести себя в жертву за правду!       — Но не в таком же деле, не с таким же позором, не с таким же ужасом! — ответил Иван.       — Я то же говорил, — шепнул Алексей. — Брат Иван, справедливо ли, что Илюшечка умер, что честного человека можно что обвинить, что оправдать с равною легкостию, что из ребятишек, с которыми рука в руку шел на поминки, живы лишь трое?       — Несправедливо. Но двадцать лет минуло.       — До дна допил я свой кубок тогда, Иван, до дна, — Алеша медленно моргнул. — Рад, что ты ошибся на свой счет. Сладко?       — Кисло, — скривился Иван. — Но почему с несправедливостью своей не к Богу идешь? Чего от царя хочешь?       — Не от царя хочу — от себя, — выдохнул Алеша. — Любовь Его есть любовь деятельная, а я…       Пересказывать с этого места Иван Карамазов отказался.        II. Проклятые       — Послушай, Иван, — сбивчиво зашептал Алеша, беспокойно оглядываясь. — Знал я пятнадцать лет тому одного турчонка: балагур и насмешник. И пальцы быстрые… Натягивал простыни между шестов и тени по ним пускал…       — Нет у нас времени, Алешка, о турках разговаривать…       — Нет, ты дослушай, Иван, дослушай… Меня турчонок боялся, я чувствовал. Но вида не выказывал, а однажды представление устроил для меня одного. Жил султан, помазанник Божий…       — Какой же «Божий», раз султан?       — Бог есть един, и если даже назовут Его иным именем… — Алексей запнулся, облизнул пересохшие губы и шепотом продолжил: — Были у султана два брата. Первый — воевода. Второй — советник.       — Не продолжай, Алешка, — покачал головой Иван. — Я доскажу. Влюбился советник в бабу какую, по прихоти ее развернул страну, наплел интриг против царственного братца да лишился головы. Не одно такое представление я видел, все по одним заветам.       — Так, Иван, — чуть улыбнулся Алеша. — Но далеко пошли круги от брошенного камня… Интриги взяли свое, лишился головы султан, а защищая его — и воевода. Умирая, последней мыслью прокляли оба брата брата уже умершего, чтоб ни один из потомков не смог совладать с тоской по женщине, чтоб погубила она всех до единого…       — Турчонок, говоришь? — криво ухмыльнулся Иван. — Рассказывай, в чем скабрезность шутки.       — Первый и последний потомок советника умер в утробе, — Алеша произнес это серьезно, будто всей душой жалея дитя и искренне радуясь, что не выпал ему тяжкий крест.       — Занимательно, — фыркнул Иван. — А я уж подумал, дождусь Петро с Иваном… Но зачем потратил на эти сказки — сказитель из тебя неважный, заметь, — ценные минуты?       — А вдруг и нас… прокляли, вдруг не бредил старик, упокой Господи его душу?       Иван взволновался.       — Не городи чепуху, Алешка. Я тогда бредил, не в себе был, что только не привидится…       — Но и я его вижу. От тебя ко мне, знать, пришел…       — Это он велел на царя идти?       — Не прямо…       — И ты его послушал?! Коль врешь, не завирайся, да врать ты никогда не умел.       — Брат Иван… — Алеша помолчал. — А если в том предназначение? В том, чтобы идти рука в руку с чертом, потому что Он так захотел. Не может Бог не знать. Как же мог Он не знать, что сорвут яблоко с древа Его? Знал — и захотел допустить. Наказал же не за грех, а за то, что свершен грех был Ему вопреки.       — Ты бредишь, Алешка.       — Брежу. А ты и спорить не станешь?       Тяжелый скрежет петель не дал ответить.       — Десять минут. И так три шкуры сдерут. Разговор окончен.       — Иван, поклонишься Лизе? Пусть зла не держит.       — Карамазовым на побегушках никогда не был я, — оскалился Иван и отвернулся.       — Иван, — позвал Алеша застывшего в дверях брата. — Есть Бог?       — Есть? — не утверждение.       — Есть, — улыбнулся Алеша, будто тихо радуясь непроизнесенному ответу. — А бессмертие есть?       — В Боге… и бессмертие, — просипев последнее слово, Иван вышел вон. Лизе поклонился. А через день явился черт.        III. Приговор       — Виновны, Алексей Федорович!       Одутловатые черты судьи вдруг приняли то же одухотворенное выражение, какое можно встретить на лице неверующего, впервые склонившего голову перед распятием.       — Виновны-с, — повторил он с восторгом. — Виновны!       Алеша лишь улыбался со свойственной ему мягкостью. Глядел чуть мимо: он не мог жаловаться на близорукость, но допрос утомил.       — Скажете последнее слово?       Алеша все так же смотрел немного левее плеча судьи, в сальные глаза.       — Весь суд молчите-с, Алексей Федорович, — высоко хихикнул черт. — Литературное-с воровство-с?       Алеша беззлобно улыбнулся. Целовать было не с руки.       — Скажу, — звонко ответил осужденный. — Я вас люблю.       Глаза пекущихся о своей сердобольности дам заволокло слезами, запоздавшие просьбы о помиловании шептали и говорили вслух… Судья шумно всхлипнул.       — Мы любим тебя, Алексей Карамазов!       — Тебя нельзя не любить, — усмехнулся черт. — И на казни будут любить. И все же литературное воровство?       Алексей Карамазов близоруко щурился в потолок. За ним было небо.