часть 2: кто заплачет, когда ты умрешь?

"Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нем."       Что такое смерть? Смерть ведь не всегда влечёт за собой буквальный выход из физической оболочки. Смерть — саморазрушение. Смерть — состояние, при котором человек, настолько разрушен изнутри, что уже ему неважно покинет он физическую оболочку или нет. Однако буквальный выход из физической оболочки, безусловно, один из вариантов.       С момента смерти Мори Огая прошло два дня. Завтра будут похороны. Со дня его смерти на столе Дазая лежит аккуратный конверт, кинутый ему в лицо Чуей, который едва не заплакал, смотря Осаму в глаза, но всё-таки выбрал ударить его по самодовольной роже, а после притянул к себе в объятия на миллисекунду. Настолько быстро, что никто даже не понял.       Бывший член мафии вот уже два дня смотрит на это письмо. На конверте аккуратным почерком выведено "Мори Огай" и поставлена печать мафии. Так претенциозно, абсолютно в его стиле. Дазай все еще не мог до конца осознать смерть бывшего босса. Он дрожащей рукой тянется к конверту, вытаскивает оттуда письмо и рвет конверт в клочья. Ну, не само письмо и слава богу.       "Доброго времени суток, Осаму. Я думаю, ты можешь себе представить сколько раз я рвал это письмо и начинал его сначала. И, в итоге, начало все равно получилось каким-то, на мой взгляд, банальным и слишком официальным для наших отношений.       Я не удивлен, что ты отказался меня убивать. В каком-то смысле я это знал, ведь я пишу это письмо еще до того, как попросил Коё пойти к тебе. Делает ли это меня зазнавшимся, считающим, что умею предсказывать поступки людей? Думаю, да. Хотя дело далеко не в этой ситуации.       Много чего я мог бы тебе сказать, много чего хочу сказать и много чего я никогда уже не произнесу. В общем, я надеюсь, что ты дочитаешь это письмо до конца до того, как предашь его огню. Хотя, в конечном итоге, письма — всего лишь бумага. Жги их, не жги, что должно остаться — останется, что нет — то нет.       Светлая полоса моей жизни прошла мимолетной белой нитью, запачканной алой кровью. Кто-то говорил, что если виден свет, значит выход обязательно есть. Это неправда. Свет не всего обозначает что-то хорошее, как и тьма — не всегда плохо. Иногда это ошибка. Очень жестокая ошибка. Люди вообще довольно часто ошибаются. В себе, в друг друге, в своих поступках. Думал ли ты хоть секунду перед тем, как отказать Коё? Сожалел ли потом об отказе? Сожалеешь ли сейчас?       Это письмо — определенная форма саморефлексии. И, вероятно, проявление эгоизма с моей стороны. Ты ведь, даже если захочешь, не сможешь мне ответить.       Ах, я все еще самоуверенно считаю, что ты дойдешь до конца. Возможно, такими фразами я подбиваю тебя на плохие поступки, но, с другой стороны, все, что я говорил тебе, тем или иным образом плохо на тебя влияло. И, надеюсь, ты позволишь мне эту предсмертную шалость.       По нелепой ошибке, будь то Бога или кого тебе угодно, на земле зародилась жизнь. Прости за такой нелепый уход в философию. Сначала люди были чисты словно ангелы, а потом появились подобные нам. Точнее мы подобны им, но это лишь формальности. И вот, смотря на всю свою жизнь с высоты прожитых лет, я задумываюсь о том, не жалеет ли наш создатель о том, что заварил эту кашу? В конечном итоге, в любых переворотах виноваты мы сами, иронично, я знаю, и, следовательно, любой переворот можно остановить еще в зародыше. Вопрос в том, узнаешь ли ты о том, что тебя скоро свергнут. А что если ты сам шепнул кому-то в подворотне идею свержения себя?       Подобные мысли приходят в голову только умирающему. Удивительно, как по-другому начинают крутиться шестеренки в голове после осознания своей скорой смерти. Моей первой мыслью было желание успеть попрощаться с тобой. Что это говорит обо мне? Говорит ли это обо мне вообще что-то?       Ты не знаешь в каком я сейчас состоянии, Дазай, если бы ты знал, ты бы меня понял. Хотя отчего-то мне кажется, что ты и так меня поймешь. Сейчас мне бы хотелось остаться одному, чтобы не чувствовать подвохов, чтобы никто не видел эту жалкую пародию на мою прежнюю жизнь, но кто же тогда услышит мой последний вздох? Или это снова нездоровый эгоизм?       Сейчас я так хочу забыть, как я всю эту жизнь делал больно. Я хочу, чтобы ты меня простил. Мне почему-то кажется, что без твоего прощения я не смогу умереть спокойно.       Думая об этом бренном бытие последние недели, я пришел к мысли, что в водовороте жизни все вращается вокруг смерти. А если говорить о смерти, то главное — не дрогнуть, ибо растерянность ведёт к оплошности, а оплошность даёт преимущество противнику. Но к чему же такие печальные мысли о смерти, верно? Логически оптимальное решение существует всегда, какой бы безысходной не казалась ситуация. Помни об этом, особенно в моменты растерянности, когда кажется, что выхода нет. В моем случае именно смерть являлась оптимальным решением. Этакий диссонанс.       Однако самая большая проблема — мне все никак не удавалось убедить себя, что все хорошо. Это та причина, по которой я долгое время не мог смириться со своей участью. Если убедить себя, что все хорошо, даже если это огромная ложь — в каком-то смысле так и будет. Шутки нашего сознания, ничего не поделаешь.       Когда я начал работать на мафию, мне казалось, что все проколы я уже совершил. Ты должен был стать моей работой над ошибками, и мы бы на целый миг стали счастливы. Однако привередливая судьба распорядилась иначе. Ты стал моей не работой над ошибками, а скорее еще одной вещью, за которую стоит извиниться. И мне правда жаль. Я не хотел, чтобы твоя жизнь сложилась вот так. В какой-то момент я подумал, что спасение странных детей станет моей прерогативой, однако, к счастью для этих детей, этого не произошло.       Говорят первый блин комом, но я решил не сжигать и остальные блины, и думается мне — не зря.       Ты слышал фразу "дети пожирают собственных родителей заживо"? Согласен ли ты с этим?       Некоторые родители вкладывают душу в своих чад, а они вырастают не самыми благонадежными членами общества, и относятся к своим корням до смешного пренебрежительно. А кто-то не делает ничего и получает все. Любовь детей, их успехи и прочие блага семейной жизни.       Иногда я думаю о том, что будь я своим отцом, я бы давно отдал себя в детдом. Смешно, не правда ли?       Всегда, с момента твоего ухода из мафии, и особенно в последние дни, я задаюсь вопросом о том, кем ты видел меня в своей жизни? Зверем, мучителем, ужасными человеком..?       Надеюсь, ты хоть когда-нибудь воспринимал меня неким подобием отца. И, надеюсь, это не слишком эгоистично. Ведь ты был.. интересным сыном.       Ты можешь перечитать предыдущую строчку до дыр, а можешь сжечь это письмо прямо сейчас, можешь засмотреть странное, высохшее пятно возле той строчки. Быть может это болезнь сделала меня излишне сентиментальным, а может по отношению к тебе я всегда был таковым.       Но в независимости от того, что ты сейчас сделаешь, мое мнение не поменяется. Ты стал мне сыном, Осаму. Может и я был никудышном отцом, но ты был хорошим, в извращенном смысле этого слова, сыном. Но дети ведь и должны быть лучше своих родителей, не так ли?       Я бы сказал, что мы увидимся в аду, но я не хочу, чтобы ты сюда попадал. Честно. И если выбор будет между тем, чтобы иметь с тобой связь, и тем, чтобы ты был счастлив. И, ни секунды не колебаясь, выберу второе. Хотя такой выбор мне вряд ли предоставят. К сожалению.       Что ж, надеюсь, что все это не показалось тебе излишне претенциозным, ведь я писал от чистого сердца, если оно у меня еще есть. А может все мое нутро настолько вычурно, что я и не имел никакой возможности написать иначе.       Верю в то, что найдешь свое место и душа твоя наконец-то успокоится. Желаю тебе только лучшего. И надеюсь, что ты придешь проводить меня в последний путь.                                                                                           С уважением, Мори Огай."       На последних строчках было слишком много высохших пятен. Дазай невольно задумался о том, умеет ли Мори плакать. Он совершенно не представляет как это выглядит со стороны. А умеет ли плакать сам Дазай?       Осаму отложил письмо и стал бездумно пялиться в стену. В голове несколько миллиардов мыслей. Ни за одну не получается ухватиться. Он почему-то представил перед собой Огая. Мужчина что-то говорил Дазаю, но что было не разобрать. В голове засела лишь последняя строчка. "Восемь миллиардов голосов. А моего? Моего уже не будет."       Дазай медленно скатился по стенке и облокотился на стол, пряча лицо в коленях. В Агентстве сегодня никого быть не должно. По крайней мере Осаму на это рассчитывал.       Сложно сказать сколько времени он так просидел. На часах четыре часа и, судя по состоянию за окном, ночи. Ему на плечо упала чья-то рука. Накаджима Ацуши.       — Дазай-сан?, — Ацуши приветственно улыбнулся, — вы отсюда поедете на похороны Мори-сана?       — С чего ты взял, что я поеду, Ацуши-кун? Ацуши пожал плечами.       — Знаете, когда умирает чей-то отец, по нему обычно плачут.  Дазай усмехнулся.       — Да, я поеду отсюда.                                                                         ***       Похороны босса портовой мафии, первого который не был убит за власть, не лишены фарса. Люди ходят с цветами, все в черном, но вряд ли кто-то расстроен. Нет даже привычной удручающей атмосферы похорон.       Лишь несколько человек, такие как Чуя Накахара, Озаки Коё, Рюро Хироцу и еще пара приближенных, выглядят действительно опечаленными. Кто-то даже подошел к Накахаре и поздравил его с новой должностью. И лишь Коё удержала Чую, чтобы тот не начал драку, хотя сама была не прочь кого-нибудь покалечить.       Все ходили, общались и даже, можно сказать, веселились, не замечая стоящего в темного углу под деревом парня, что весь в бинтах. Только Чуя, и то лишь мельком, в начале мероприятия кивнул ему и сделал жест, просящий дождаться его и о чем поговорить в конце.       Он действительно был опечален смертью Мори, однако вся эта бюрократия и организационные вопросы умотают любого.       Дазай же так и оставался молчаливой тенью, прожигающей глазами гроб, словно ища на нем ответы на главные вопросы жизни или ожидая, что усопший сейчас восстанет и скажет, что это лишь шутка для отвлечения врагов. Но этого никогда не произойдет.       — Я не держу никакого зла, Ото-сан, даже если были вещи, за которые стоит попросить прощения, я давно их отпустил, — по щеке скатилась одинокая слеза, которая исчезла также быстро, как и появилась.                                                                                           百人殺さねば、良医になれぬ