***

Хотя Атосу было не более тридцати лет и он был прекрасен телом и душой, никто не слышал, чтобы у него была возлюбленная. А. Дюма — Атос? Квартира на улице Феру ответила Арамису тишиной. Тишина была привычным состоянием этого скромного жилища — Атос был молчалив, и слугу приучил не открывать рта лишний раз, и всё же сегодня в отсутствии звуков мушкетёру мерещилось что-то неправильное, тревожное. — Атос! Портрет над камином встретил Арамиса внимательным взглядом и знакомым изгибом губ. — И вам того же, сударь, — пробормотал себе под нос Арамис, оглядывая гостиную. — Куда же запропастился этот малый? Апрельские полупрозрачные сумерки крадучись просачивались в гостиную через полуоткрытое окно. Стол был прибран — ни остатков вечерней трапезы, ни пустой бутылки, лишь одинокая холодная свеча в подсвечнике. — Атос! — Не слишком ли вы упрямы, друг мой? — за дверью спальни наконец раздался шорох, и Арамис счёл его за разрешение. — Мы волнуемся за ваше здоровье. Вы были так бледны с утра, и эта драка с гвардейцами… — он подошёл к двери, прижался щекой к крашеным её доскам, пытаясь угадать, что там происходит. — Нет нужды рассказывать мне о событиях, в которых я умудрился поучаствовать. Не вздумайте входить! Я не для того отослал болвана Гримо, чтобы подвергнуть опасности вас. Арамис потянул дверь на себя, она отворилась бесшумно. Внутри, пожалуй, было темнее, чем на улице. Окна спальни были закрыты ставнями, но пятнам светлели смятое бельё на кровати, сорочка и лицо Атоса в дальнем от двери углу. — Вы преувеличиваете, — скептическим тоном заметил Арамис. — Покуда вы разговариваете со мной, как разумный человек… — Вам ли не знать, — резко прервал его Атос, и Арамис видел направленное на него лезвие шпаги, — дьявольские отродья используют слова для обольщения, и речи их всегда звучат разумно. Остановитесь там, а лучше выйдите, коли не можете мне помочь! Клинок в его руке качнулся из стороны в сторону, словно верная шпага оказалась слишком тяжела для держащей её руки. — Я могу вам помочь, — мягко сказал Арамис, делая маленький шаг вперёд. — Завтра в полдень нас ждут в Лувре. Помнится, вы не хотели, чтобы Его Величество знал о вашей ране. — Не хотел, — глухо подтвердил Атос, и шпага снова дрогнула. — Но не вы ли говорили, что готовы прислушиваться к моим словам? — Не в этом случае, друг мой. Я всё ещё мушкетёр, пусть и волей судьбы, а вы знаете наш закон, тот самый, что этот мальчишка-гасконец так близко принял сегодня к сердцу. Арамис бросил шляпу на кресло, стянул перчатки. Сдвинул манжет, обнажая запястье. Атос пристально и жадно следил за ним из своего угла — под этим взглядом воздух в груди становился тяжелее свинца. Но Арамис не был готов отступить сейчас. Не для того прятал он на сердце чужое пьяное откровение, хранил надёжнее собственных тайн и вышитых платков. — Вы слишком великодушны, Арамис. Я же проклят, и боюсь утянуть вас за собой в тот ад, в котором нахожусь сам. История, рассказанная однажды ночью у потрескивающего очага между пятой и шестой бутылками, не имела ничего общего с привычными ему интригами — то была история боли и незаслуженного предательства, навеки надломившего прекрасную душу. Арамис был потрясён и очарован одновременно — как будто одной улыбки Атоса было недостаточно, чтобы ранить любое сердце так же верно, как это делал его клинок. Юный граф, в первую же брачную ночь проклятый своей женой, женщиной с ангельской внешностью и клыками демона. Обречённый вечно искать крови и скрывать свою сущность. Тогда Атос был так же бледен с утра, как сейчас, и так же решителен — он стоял перед Арамисом, ожидая презрения и приговора, и не дождался. — Я помолюсь о спасении вашей души потом, когда стану наконец аббатом, — Арамис улыбнулся, и шпага упала на пол, откатилась куда-то во мрак. — Господь наш милосерден к пострадавшим безвинно. Он привычно поднял глаза к стене над изголовьем кровати, туда, где всё ещё темнело распятие. А потом услышал как шумно сглотнул Атос — и протянул ему руку обнажённым запястьем вверх. Щека Атоса на ощупь была холодной и сухой, колола ладонь проступающей щетиной. Клыки же, впившиеся в вену, напротив, оказались горячи, как две раскалённые иглы, и Арамис судорожно вздохнул и прикусил губу, силясь не выпустить наружу недостойный вскрик. Боль охватила руку до локтя, поднялась выше, члены, казалось, онемели, но он сумел согнуть пальцы и осторожно погладил чужой висок и прилипшие к нему волосы. Атос немедленно отпрянул. Рот его был красен и, должно быть, солён на вкус — Арамис удивился непристойности этой мысли и отогнал её сразу же. — Вам нужно перевязать руку, — сказал Атос строго, глядя в сторону. Язык его скользнул по губам. — А вам поесть и выпить, — Арамис достал из кармана платок и принялся обматывать запястье. — Так случилось, что перед приходом сюда я разжился парой пистолей и заказал ужин в «Сосновой шишке». Пальцы не слушались, путались в ткани. Атос накрыл их своими, снова тёплыми, ловко затянул узел, опустил манжет на место, расправил. — Удивительно, что за вами не увязался Портос — клянусь, он чует аромат ужина задолго до того, как его начнут готовить. — Наш господин Портос рассчитывает сегодня вечером одержать ещё одну победу — из тех, которыми не делятся с товарищами. Арамис рассмеялся. Щёлкнуло огниво, затрепетал огонёк свечи. В маленькой спальне всё ещё пахло кровью, но привычные разговоры спугнули тревогу, вынудили спрятаться в тёмный угол и притаиться до времени.