Я вас любил и все еще расхлебываю

«…Убивай меня по каплям, как рассветы. И не надо вспоминать, но помни слёзы. Просто знай, любил. Но мы теперь в запретах. Нас отредактируют. мы станем чьей-то прозой…» Белинда Наизусть       Состояние глубокого покоя бесчестно разрушилось о барабаны капель, монотонным ритмом, бьющимся о створки раскрытого окна. Проникший ветер пропитал воздух в помещении влагой, насквозь насыщая легкие приятной свежестью. Несмотря на застоявшуюся прохладу, обволакивающую все пространство, мне было тепло. Целая кипа одеял своей тяжестью продавливала мое обессиленное тело в перину, создавая ощущение невесомости, будто мне выпала удача провалиться в недосягаемые мягкие облака.       Я не спешила открывать глаза, дрейфовала где-то на грани сна и реальности. С корыстным, таким же несвойственным, как и окутавший меня комфорт, порывом вырвать ещё хотя бы несколько секунд спокойствия и отложить реальность. Сознание на миг посетили весьма циничные мысли. Быть может, тот ужас, что мне пришлось пережить, оказался кошмарным сном, навеянным, решившим поиграть на нервах, воображением? Может, я вовсе никакая не волшебница и как только дам разрешение разуму окончательно проснуться, вновь окажусь одиннадцатилетней девчушкой, рискнувшей опоздать на электричку до своей школы, если посмею пролежать ещё хотя бы пару минут? Или я просто умерла в той битве, наконец обретя заслуженный покой. Было бы славно, даже слишком, чтобы оказаться правдой. Такое просто не может присниться.       От подушки исходил еле уловимый знакомый аромат, окутывая в ложное ощущение спокойствия. Я вдохнула поглубже, зарываясь носом в постельное белье, когда внезапный порыв ветра всколыхнул выбившиеся из прядей завитки, ласково пощекотав щеку и окончательно развеял сладкую дрему. Я распахнула веки, моментально приходя в осознанность. Это место мне было неизвестно. Над кроватью был натянут балдахин из вуали, куполом спадающий на белоснежное постельное белье. Я подорвалась, приподнимаясь всем корпусом, и тут же пожалела о столь резком движении. Одеяло немного съехало вниз, и мое тело в миг продрогло, ощутив, насколько, на самом деле, в комнате было прохладно. Я стиснула зубы, стараясь отвлечься от сковывающей головной боли, словно в виски одновременно с обеих сторон вкручивали гвозди. Вспышки последних воспоминаний одно за другим всплывали на поверхность.       Ударной волной меня отбросило далеко от намеченной цели. В ушах стоял невыносимый писк, точно надоедливые пикси поселились прямо под черепной коробкой, не переставая бесконечно маячить своим пронзительным голоском. Я не сразу смогла осознать, где находилась и почему все тело безостановочно ломит. Бег, пульсирующая боль в ноге, за которой последовала оранжевая вспышка и удар. К раненой конечности будто раскалили до красна и приложили по всей длине огромную железную балку в желании оставить нестираемое клеймо, словно гребанному скоту.       Я бежала, зачем?       Осознание рухнуло новым взрывом по голове. Мерлин, Рон! Он, лежащий возле оставшихся руин от когда-то излюбленного места для уединения парочек во дворе замка, был без сознания и выглядел совершенно безжизненно. Лишь еле-еле вздымающаяся грудная клетка говорила о все еще бьющемся в нем сердце. Я всей душой надеялась, что огромная лужа, образовавшаяся под ним, не была из его собственной крови. Потерять столько жидкости и выжить казалось попросту невозможным. Я стремительно летела к нему, уверенно обходя все препятствия, чтобы помочь, увести в укрытие и вернуться на поле боя, пока последние силы не покинут меня. А дальше был взрыв.       Немедленно заставив себя приподняться на вытянутых руках, я постаралась оглядеться, но клубившиеся осколки, песчинки и обломки собрались в крупное непроглядное облако, застилая весь обзор. Попытка подняться не увенчалась успехом, с отчаянным воплем я упала, выставив вперед руки, и вновь уперлась ладонями в размытую от дождя землю. Кинутое со спины режущее заклинание располосовало мою ногу до самой кости. Пальцы сжались на грунте, забивая под ногти куски мокрой грязи, и я взревела, теряя последнюю каплю надежды на успех.       Я откидываю одеяло, проверяя свои воспоминания на вшивость. По всей поверхности внешней стороны правого бедра действительно остался полностью заживший уродливый шрам. Годрик, сколько же я спала? Неожиданно балдахин медленно распахивается, будто кто-то запустил специальный механизм. Прямо передо мной в изножье кровати оказывается старый домовой эльф с подносом, на котором расположены несколько не внушающих доверие склянок.       — Мисс, вы снова проснулись?       Страшно. Эльфы в древних поместьях редко благосклонно настроены к грязнокровкам. Хватаю первое, что попадается мне под руку, и, обороняясь, угрожающе приподнимаю прикроватную лампу. Казалось, его это не слишком волновало.       — Где я?       — Поставьте лампу, мисс, — равнодушно кряхтит он, — Олдрик уже дважды зашивал абажур. Олдрик больше не будет этого делать.       — Где я? — тупо повторяю, сжимая металлическое основание сильнее.       — Олдрик не должен говорить, Олдрик пришел дать мисс лекарство. — своим острым ногтем он щелкает по одной из склянок, и звон стекла эхом развевается по всей комнате.       — Я не буду ничего принимать!       — Если бы я хотел тебя убить, милая, я бы оставил твою очаровательную фигурку под той грудой камней во дворе замка.       Тяжелый светильник летит на знакомый голос быстрее, чем я успеваю об этом подумать. И тотчас мои виски вновь сковывает резь, окуная в омут воспоминаний.       Кто-то подхватил меня за подмышки и резко дернул вверх. Новая порция обжигающей раскаленной боли в рваной ране на бедре и вывихнутой ключице заставила вытянуть ладони к лицу, закрывая вырвавшийся наружу всхлип. Человек, пытавшийся поднять меня несколько секунд назад, без церемоний, цепляясь за запястье, снова рванул меня, заставив подняться. Я издала оглушительный рев и всем телом вжалась в незнакомца, пришедшего на спасение. Широкие ладони покрепче сжались на полу-обмякшей фигуре. Я подняла подбородок, чтобы взглянуть на своего благодетеля, и выдала такой безумный смех, что горло скрутило надрывным кашлем.       Застилающая в глазах пелена и стремительно угасающее сознание не сразу дали разглядеть, что человек, в объятиях которого я ждала спасения, на самом деле был пожирателем. Он подхватил меня под коленками, поднимая над землей, и я ощутила, как падаю на дно. С самыми эгоистичными побуждениями тону в освобождении, уткнувшись носом в пульсирующую венку на шее врага. Когда последние крупицы сознания ускользнули от меня, наши фигуры окутала черная густая дымка.       Теперь мой знакомый похититель сидит в кресле напротив постели, потирая разбитый лампой висок. ***       Я ощутила на своей щеке тепло, мимолетное скольжение от скулы до уголка губ и в завершении — по изгибу челюсти. Мое тело тосковало по давно позабытой близости уверенных прикосновений. Я прильнула навстречу движениям, сосредотачиваясь на сладости шероховатых пальцев. Слишком родных, наизусть изученных каждой моей частичкой. Мне так отчаянно хотелось насладиться заслуженной лаской и оттянуть момент перевала.       Как только разум окончательно отошел от дремоты, я больше не могла игнорировать скребущееся на задворках сознания беспокойство. Я заставила себя распахнуть веки, тотчас отпрянув от прикосновения, на противоположную сторону постели, и кинула взгляд на ближайшую прикроватную тумбу. Лампа предусмотрительно была убрана в другое место.       — Самонадеянно, — привлек он мое внимание, в улыбке обнажая свои ямочки на щеках. — Обычно воссоединение двух влюбленных не сопровождается кровью. Разве ты не рада? Мы не виделись целый год, любовь моя.       Я едва не фыркнула в раздражении. Только Теодор мог осквернить столь светлое чувство, как влюбленность, вспыхнувшей между нами когда-то на пороге войны животной потребностью друг в друге.       Мне катастрофически необходимо было хоть где-то позволить себе побыть эгоисткой. Отпустить разум, забыть об ответственности и отдать контроль в чужие руки. Ему, напротив, не хватало независимости. Он не мог слезть с короткого поводка и начать самостоятельно руководить своей жизнью, принимать решения, иметь чертов выбор. Так и случилось это больное извращение, связав наши тела и души, объединив ненадолго в простое мы. Мы не имели ничего общего с влюбленностью. А теперь нас и вовсе больше не существовало.       Матрас прогнулся под тяжестью его веса. Все мои органы сделали кульбит в ожидании, пока он неспешно продвигался ко мне по постели. Его касания отныне не ощущались как спасение. Не были свободой. Они оставляли горечь на языке, застревали комом посреди горла. Все мое нутро так и требовало: кричи! Но я продолжала исподлобья наблюдать, как его фигура приближается, и в конце концов, нависает надо мной. Наши взгляды встретились в немой борьбе. Тео слегка улыбался, сведя брови в напускном спокойствии, все еще давая мне иллюзию контроля. И это значило только одно: он ждал, что я первая шагну в пропасть нашего безумия. Нет, он был уверен, что я это сделаю.       — Молчишь? — его ладонь достигает моего лица и притворной нежностью обводит контур губ, не отводя глаз. Мой пульс, казалось, достиг своего максимума. — Помнится, раньше ты была посговорчивее.       Я закрываю глаза, обрывая контакт, и ощущаю мягкость его пушистых ресниц на своей щеке. Тео носом ведет дорожку до шеи, продолжая опьянять мое сознание. Он ни разу не был со мной столь ласков. Его по лисьи игривый прищур принадлежал кому угодно, но только не мне. Наедине он становился властным, грубым, не терпящим неповиновения.       — Твой прекрасный маленький рот затыкался только в определенные правильные моменты. — раскаленное дыхание опалило мою шею, и когда до касания губ оставалось всего ничего, я нашла в себе силы напомнить себе, кто он. Кем был все это время.       Я морщу нос, с отвращением отворачиваясь от возможного поцелуя. Подобные нашим отношения требовали определенного уровня доверия, но Теодор собственноручно уничтожил его, встав не на ту сторону. Он выдыхает мне в шею, издав короткий смешок. Пальцы, все еще покоившиеся на моем лице, смещаются к челюсти и до боли сжимают мои щеки.       — Все могло быть иначе, если бы ты с самого начала не была такой упрямой, — с плохо скрываемой злостью хрипит он, потеряв в голосе и намек на былую игривость.       Из моего горла вырвался глухой стон. Я обеими руками хватаюсь за его запястье, стараясь оттянуть его и снизить болезненное давление. Тео вытягивается, и мое сердце пропускает удар, а хватка ослабевает под его холодным и отстраненным взглядом. Больше не будет выбора. Так мне показалось, пока он с шипением не отпрянул, небрежно вдавив меня в подушку напоследок.       Я мягкими движениями массирую щеки, которые все еще держат в себе тяжесть его сжатия. Тео отворачивается, подойдя к креслу напротив постели, и вытягивает что-то из ящика, стоящего рядом комода. Я слышу щелк соприкоснувшегося металла и последующий треск от возникшего из палочки огонька. Значит, он достал свой стальной портсигар и закурил, наблюдая непогоду за закрытым на этот раз окном.       Воспользовавшись его затишьем, я откидываю одеяло и с ужасом осознаю, что из прежней одежды на мне ничего не осталось. Только обычные хлопковые трусы и чья-то темная рубашка. Я оттягиваю ее край, чтобы разглядеть получше. Она такая длинная, что покрывает ноги до середины бедра. Ее оттенок нелепым пятном растекается на фоне белесой постели. Я ощущаю себя не в своей тарелке, желая как можно скорее избавиться от этого инородного, несомненно принадлежавшего ему, предмета одежды.       — Сними, если не нравится.       — Не доставлю тебе такого удовольствия. — впервые сегодня я подаю свой голос, замечая в нем хрипотцу. Будто я спала целую вечность, разучившись нормально говорить.       — Выпей воды, — предлагает он, кивком головы указывая на кувшин, стоящий на прикроватной тумбе.       Как заботливо с твоей стороны.       — Не буду.       — Кажется, мы это уже проходили со светильником и лекарствами, — невнятно проговаривает он, зажав сигарету между зубами, чтобы накрутить что-то на свою руку. Из-за его спины я не могу рассмотреть, что именно. — Не заставляй меня вновь вырубать тебя.       — Что теперь? Будешь держать меня здесь, как личную игрушку?       — Если тебе так хочется. — съязвил он.       — Где я?       — В моей спальне, очевидно.       — Ты посмел притащить меня в логово пожирателей?       — Мое родовое поместье, но теоретически ты права. Один из штабов находится здесь.       — Ты просто кретин, Нотт!       В наигранном сожалении Тео выгибает брови и вальяжно размещается на кожаном кресле, скрестив ноги. В его пальцах все еще покоится сигарета. Пепел растворяется, оседая на дощатом паркете, но его это не волнует. Он жаждет увидеть мою реакцию, с полуулыбкой наблюдая, как мой взгляд спускается до его второй руки. Я сжимаю зубы почти до скрежета и с ненавистью смотрю на него исподлобья. Намотанный на его запястье слизеринский галстук ложится удавкой поперек моей шеи. Поддаюсь воспоминаниям о чем-то больном, прошлогоднем и прожитом, когда я впервые поддалась его власти. Гениально, чертов провокатор! О нет, Нотт, не сегодня. Этот номер больше не пройдет. Не теперь, когда мы вот уже год воюем по разные стороны баррикад. Я больше не твоя, уясни это!       — Я хотел, чтобы он был гриффиндорским, но красно-золотой нынче в дефиците у пожирателей.       А он все улыбается, не скрывая своего наслаждения моим шатким положением. В яблочко попал, гад!       — Ты этого не сделаешь. — отрезаю я, стараясь не выдать дрожь в голосе.       — Нет, это сделаешь ты. — он мазнул языком по нижней губе и, не отводя глаз от моей рубашки, холодно скомандовал. — Сними ее.       Щеки пылают в немом протесте.       — Странные у тебя приоритеты, Гермиона. — он говорит неспешно, растягивая мое имя на языке, — Отказываешься пить воду из моего кувшина, но не брезгуешь носить пожирательскую рубашку.       — Рубашка не может быть отравлена. — выдаю до ужаса глупую вещь, лишь бы выразить свое несогласие. Ведь может.       — Салазар, — с толикой усталости он закатывает глаза, выдыхая из легких дым, — Мне нет резона в твоей смерти.       — Я знаю, — отвечаю уверенно, — Может быть ты подлил туда зелье похоти, вполне в духе гнусных пожирателей.       — Ты как никто знаешь, что мне не нужны допинги, чтобы уложить девушку в постель. — его искренне забавляло мое возмущение. — Но рубашку все же мою сними. Не хочу, чтобы ты оскверняла ее своей грязной кровью.       Я едва не вывихнула челюсть, скрипнув зубами. Пальцы потянулись к крошечным пуговкам, но затем я остановилась и передумала, одним движением стянув рубашку через голову. Я не буду принимать участия в его дешевом спектакле. Обойдется без шоу! Тео тщательно разглядывает мою фигуру. Она изрядно изменилась за время войны, невозможно не заметить. Чрезвычайно торчащие ребра, ключицы и даже тазовые кости, нездоровая бледность, а размер моей груди снизился с уверенной двойки до почти единички. Количество боевых шрамов, опоясывающих мое тело с первого взгляда не счесть. Стою, вытянув руки вдоль тела, абсолютно не стесняясь своей наготы. Смотри, Теодор, как влияние твоих дружков сказалось на том, что ты так любил, убрав и намек на любую округлость.       — Подойди.       Скорее по привычке я перекатилась с ноги на ногу, чтобы сделать шаг, но вовремя опомнилась, оставшись стоять на месте. Он потушил остатки сигареты прямо о комод, не отрывая взгляда от моей тяжело вздымающейся груди. Будь мы в иных обстоятельствах, наверняка я бы сделала ему замечание. Раньше бы определенно сделала. Его потемневшие зрачки, почти полностью заслоняющие синеву радужки, говорили сами за себя. В мыслях наивно надеюсь, что мои глаза не выдают меня также подчистую.       Ему приходится подойти самостоятельно. Хочу установить зрительный контакт, но он, никогда не потакая моим желаниям, обходит и встает прямо за спиной. Я покрываюсь мурашками, когда он невесомо проводит костяшками своих пальцев по моим ярко выраженным позвонкам.       — Нет, — взываю к разуму хоть кого-то из нас, когда его рука доходит до последнего над кромкой трусиков позвонка.       — Ты помнишь, что нужно сказать, чтобы я остановился? — ладонь смещается к моему животу и я больше не могу думать ни о чем, сосредоточившись на гладкости галстука, воздушно касающегося задней стороны моего бедра. Как тогда, впервые, — Скажи это, сладкая.       — Олеандр — звучит его голосом в голове. — Ты знала, что он токсичен?        Как и ты, иронично подмечаю я, выбрав его неспроста.       Разумеется помню.       — Убери свои руки, — продолжаю противиться, буравя взглядом пол.       — Неверный ответ, — с удовольствием отвечает он и запускает руку под белье, ощущая предательскую влагу под своими пальцами. — Я не буду тебя принуждать, Гермиона.       Теодор прекратил меня касаться и отстранился. Я еле сдерживаю всхлип, едва не выдав свое разочарование. Делаю попытку обернуться, но он не дает мне сдвинуться. Приподнимает мои раскинутые по плечам локоны, и я ощущаю, как бархатистость шелка сдавливает шею. Собственноручно подписываю себе приговор и ставлю ноги шире. Пути назад нет.       — Ты вправе прекратить это в любую минуту, — мурлычет он.       Смакует свой триумф, подонок! Давай, упивайся успехом, пока я позволяю. Ничего! Я возьму реванш, однажды. Он находит мою ладонь и делает совсем несвойственный для нас жест – переплетает пальцы.       — Ты причиняешь мне боль!       Я отпрянула от нежного прикосновения так резво, что сама усилила давление на горло. Закашлялась.       — Удовольствие не может достичь катарсиса без истинной боли. Не в нашем случае. — напоминает он и дергает меня на себя, не давая опомниться от первого рывка. Прижимает вплотную к телу и безапелляционно соединяет ладони.       Он прав, и меня это раздражает! Если бы не мучилась в обновленном приступе кашля, пихнула бы его ногой по мошонке. Наверно. Эта неизвестная доселе боль, разъедающая грудную клетку, чувствовалась основательно. Въедалась все глубже, оставляя шрамы, которым, в отличии от ссадин, остающихся после наших привычных встреч, до самой моей кончины суждено кровоточить.       Пользуясь заминкой, его рука с обманчивой нежностью ползет вверх по моему предплечью и останавливается на груди. На том немногом, что от нее осталось. Что, нравится эта угловатость, Нотт? Моя фигура никогда не была женственной, а теперь уж и подавно. Его, кажется, это нисколько не смущает. Наши тела соединились так прочно, что я ощущаю прямое тому доказательство в виде уплотнения аккурат меж своих ягодиц. Он в первый и последний раз любовно обводит полушарие, чтобы затем небрежно смять его, слегка перекрывая ту сокрытую боль, поселившуюся где-то гораздо глубже, что саднит под ребрами в моем разбитом сердце. Ведь в этом и есть суть, верно?       — Ты трахалась с ним? — вдруг спрашивает Тео невзначай, заставив меня всхлипнуть от грубого щипка за сосок.       — Нет, — и даже не соврала.       Мы не трахались с ним, Нотт. Мы занимались тем, что чуждо таким, как ты. Любовью! Кто знал, что Малфой станет моей тихой гаванью среди горестей войны? Год назад ни за что бы не поверила. Он говорил со мной. Много. Убаюкивал своей внутренней нежностью. Обнимал, забирая на себя мою скорбь. Целовал так трепетно и чувственно, что на мгновение дарил надежду на исцеление от твоего пагубного влияния. Делился своим самым сокровенным, строя воздушные замки нашего будущего. Наивно верил в них, ласковый… Он и поставил точку в моем окончательном разочаровании в тебе, Теодор. Драко смог, он выбрал правильную сторону! И ты бы смог, если бы захотел.       Уверенность и открытая язвительность в моем ответе злят его. Все понимает, не дурак, и теперь настало время для моего триумфа и нахальной ухмылочки. Чувствует мое ликование, даже не видя моего лица, и больше не церемонится. Подталкивает, подводя меня вплотную к креслу. Давит на поясницу и вынуждает встать на него коленями.       — Хороший ход, Грейнджер, — а как же Гермиона? — Неужели ты думала, что я куплюсь?       Едва ли! Но откровенно вспыхнувшее раздражение в его тоне потешает мое самолюбие. Ловлю себя на мысли, как же мы с ним все-таки схожи, и вся моя спесь теряется в миг. Кожаное покрытие неприятно стягивает кожу на коленях. Пытаюсь встать поудобнее, но он запрещает, вдавливая меня на место. Я еле успеваю вытянуть руки, чтобы не вмазаться лицом в спинку кресла. Горю предвкушением.       — Сегодня все будет иначе.       Его утверждение поселяет внутри панику. Между нами не может быть иначе! Я чувствую, как давление на шее ослабевает, и гладкость галстука перемещается вниз по моей спине. Плавно обводит изгибы, рисуя лишь одному ему известные замысловатые узоры. Ощущаю жжение в глазах и вздрагиваю от прикосновения губ к моей лопатке. Кроткое, бережное, чувственное... Таким поцелуям не место на наших встречах! Яростное столкновение, терзание до крошечных ссадин от укусов. Одним словом, хаос. Никаких нежных чувств.       — Это нам больше не понадобится, — шепчет в местечко между лопаток, вызывая дрожь.       Галстук оказывается у меня перед глазами, аккуратно ложась на спинку кресла. Специально оставил, лукавый, чтобы вдоволь осознала последствия своего выбора. Несколько мгновений Теодор жадно глотает воздух, с трудом сдерживая своих внутренних демонов. А затем, взяв себя в руки, губами повторяет пройденный галстуком путь, и я распознаю в нем причудливое «любовь». Казалось бы, не чернилами писанное, но необратимо застрявшее там клеймо.       — Прошу, не надо, — побуждаю я, вовсю глотая слезы.       — Тише, — совсем неравнодушно, пугающе, — Отпусти себя, милая.       Грубые пальцы цепляются за единственную оставшуюся преграду между нами и стягивают трусики по моим бедрам. Всхлипываю и помогаю ему, перекатываясь с одной ноги на другую.       — Ты такая умница, — оставляет поощряющий поцелуй на моей пояснице. — Так хорошо справляешься.       Он любовно оглаживает ягодицы, растягивая наше наказание. Я ожидала, что он пожалеет меня, выдумает менее изощренную для нас двоих пытку. Сорвется. Даже была готова на плеть или другие подобные предметы, подходящие нашим садистским наклонностям. Давай же! Ударь уже, придуши, укуси! Закрой ты эту ноющую в сердце дыру хоть на время! Не усугубляй, вероломный… Но Теодор все продолжает свои неторопливые ласковые касания, оставляющие отметины похлеще любого из бдсм-атрибутов. Дрожу, как лист в особо ветреный леденящий вечер. Низ живота, однако, стягивает в ожидании, когда рука оказывается совсем близко к промежности.       Подушечками пальцев он раздвигает мои половые губы, и я слышу неразборчивое ругательство. Сдерживается, как может. Давай, Теодор, сдавайся своему искушению! Ты не умеешь иначе.       — Не дождешься, сладкая, — мысли мои читаешь?       — Помнится, ты не был силен в легилименции, — поддеваю я.       — В отличие от Малфоя, — возвращает он. Когда это ты стал сторонником мазохизма, Нотт? — И как он до сих пор не проникнул в твои грязные мысли и не узнал о порочных желаниях?       Жажду ответить, зацепить посильнее. Не стал бы! Одно из проявлений любви, Теодор, в уважении личных границ. Он обрывает слова, готовые слететь с губ, вырвавшимся стоном. В унисон! Внутри меня так мокро, что палец проникает без труда. Он добавляет второй, разводит их в стороны, подготавливая для себя. Двигается неспешно.       — Быстрее, — прошу, поджимая пальцы на ногах, — П-пожалуйста… — усиливаю мольбу, заранее зная, что не бываю услышанной.       — Так, милая?       Нет же! Ты не должен! Мои участившиеся вздохи служат ему подтверждением. Прекрати! Напряжение накапливается со скоростью звука. Вижу вспышки света под прикрытыми веками. Недостаточно! Поддаюсь внутренним сомнениям, но все же позволяю себе вольность, нетерпеливо подцепив его за ремень.       — Скажи, чего хочешь, — хрипло приказывает он, — Попроси, милая, — исправляется.       Дергаю его на себя, и наши бедра сталкиваются. Затылком чувствую, как его будоражит мое несвойственное поведение. Он прекращает двигать пальцами, смакуя мою решительность. Вынимает их, растирая влагу ниже. Чертит круги вокруг клитора, доводя почти до предела.       — Ну же, родная, — продолжает, искуситель, — Расскажи мне, что тебе нужно.       — Войди в меня! — срываюсь на крик и сквозь пронзившие тело искры слышу звон серебристой бляшки.       Оборачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются, когда он делает первый толчок. Шипит, ощущая мою пульсацию, и, доходя до упора, наклоняется к моим губам. Целует глубоко, со всей сдерживаемой страстью, скопившейся горечью. Его брови сходятся в гримасе обреченности. Да, Теодор, так! Закрываю глаза и отдаюсь. Отвечаю ему, всасывая верхнюю губу, слизываю с него страдание, разделяю на двоих. Хочу обхватить его лицо руками, передать всю свою преданность, честность, да поза не позволяет.       Он толкается, уверенно набирая темп. Сбиваемся. Зубы клацают друг о друга, губы горят, но мы не можем остановиться, насытиться. Полуголодное существование в течении года дает о себе знать. Вроде и была любовь, а аппетит никак не проходил. Вечное недоедание! Наше дыхание смешивается, как и безостановочно текущие слезы. Едины! Так вот оно какого - быть потребителем. Подпитываться чужой болью. Теперь понимаю тебя, Тео.       — Так сильно, — вроде бы несвязно шепчет он сквозь поцелуи. Что? — Люблю.       Восторженность души не сразу дошла до разума. А затем…       Экстаз!       И освобождение… ***       Мартовский холод ночи пробирает до костей. Я лишь в тонких джинсах и черной, кажется, безразмерной рубашке стою посреди поля. Зубы стучат, и пальцы давно занемели. Теодор, стоя спиной ко мне, разглядывает небо, аккурат над созвездием дракона. Крутит в руках какой-то сверток. Закурил бы, да дождь не позволяет. Не решаюсь нарушить его самобичевание глупыми вопросами: зачем мы здесь и что будет дальше. Со мной, с ним или с нами. Оттягиваю переломный момент. Кажется, мы оба.       — Ты любишь его? — спустя вечность спрашивает он.       Закусываю щеку изнутри, не хочу уничтожить. Он разворачивается и подходит ко мне. Цепляет пальцами выбившийся из заколотых волос завиток и заправляет за ухо.       — Впрочем, оставь признание ему.       Улыбается, обнажая обожаемую мною ямочку на щеке. Спасибо, милостивый…       — Скажи мне, — задаю терзающий меня вопрос, — Это ведь был не твой выбор?       Его ладони в кожаных перчатках обхватывают мою голову. Лбы соприкасаются, и дыхание, разделенное на двоих, сбивается в ожидании ответа, решающего судьбу нашего эпилога.       — Мой, — спокойно отвечает он. Мир рухнул. Сердце вновь наполняется ненавистью.       — Позволишь? — спрашивает напоследок.       — Олеандр, — из последних сил выдыхаю ему в губы.       Он делает шаг назад. Щурится, лис, не прекращая улыбаться. Пагубно. Достает из кармана раскрытый сверток и вкладывает в мою ладонь.       Отвожу взгляд вниз, не в силах смотреть на него, отныне доподлинно зная, что скрывает его нутро. Хмурюсь, рассматривая подробнее. Клыки животного? Пожелтевшие, крупные и крайне… отвратительные. Глаза округляются в неверии! Василиск! Хогвартс охвачен пожирателями, у нас не было доступа, чтобы…       Все могло быть иначе, если бы ты с самого начала не была такой упрямой.       Мерлин!       Земля уходит из-под ног, адреналин подскакивает до предела, а воодушевленное сердце трепещет!       Он подхватывает меня, вместе оседая на сырую землю. Зарывается носом в шею, а затем целует в макушку и отстраняется. Я прижимаю сверток к груди, не веря своим глазам. Освобождение! Милый мой, как я была слепа! Он встает на ноги, смотрит сверху вниз, поднимает мое лицо за подбородок. Мы оказываемся в привычном положении, все так правильно. Наконец-то! Он протягивает мне руку. Я, окутанная надеждой, тянусь навстречу прикосновению. Вместе! Мы! И будь, что будет!       Словно в замедленной съемке наблюдаю, как из его пальцев в мою протянутую ладонь выпадает монета.       Меня вновь охватывает удар! Воздушные замки, что я успела нарисовать в своем сознании, за долю секунды безвозвратно перекрываются небрежным черным мазком. Не смей поступать так со мной!       — Тео! — хочу кинуться к нему, но растворяюсь в воздухе.       Одна. «…Расскажи, как ты в счастье состаришься, Как тебе не жилось с этим выстрелом, Обернись и скажи, что останешься. И тогда я, пожалуй, не выстою. Вспомни наше с тобой перемирие. Как мы в почестях ждали затмения. Ядом нашей любви отрави меня. Мы забудем все наши значения. В каждой части меня ты находишься. Дышишь воздухом лживым приличия. К моим вечным вопросам относишься. Между мной и тобой нет различия…» Белинда Наизусть