Конец.

      — Знаешь ли ты, что однажды я убью тебя?       Пряный запах обгорелой кожи остаëтся совсем на губах, у Пугода запястья зацелованы так, как никогда не были и не будут больше. Модди ластится под его руки с полным отчëтом своих действий. Эти руки дали ему возможность выжить когда-то давно, держали смертное тело. А Модди держал Смерть в узде от его наивной тени.       Пугод однажды умрëт.       — Ты наивен.       — Ты не поймëшь, — Модди клонит голову в смирении перед концом. Он никогда не понимал.       Падение близко.       Диктатура уйдëт в своë обещанное затмение.       У Пугода руны на теле блестят золотом больше обычного. Он обжигается так, как не делал уже давно. Даже одиноко от этого осознания. Кровь кипит прямо на коже, принимает формы тела, преобразуется в металлическую паутину вен вне плоти.       — Помни меня, как боль, — Лицо Времени трескается под напором чего-то тяжëлого. За грешным обязательно придут, грешного никогда не теряли, грешного привязали, заковали, заземлили. В конце концов, перед ним единственный последователь Смерти, а за спиной звенящим шлейфом гробовая тишина, звëздная пыль.       Пугод садится за вычурное фортепиано, чтобы сыграть пару низких нот на прощание. Стрелки часов в кармане истерично подпевают этому концу. Они чувствуют. Пугод — нет.       Его одолевает необъяснимая печаль, ведь его эпоха затянулась. Затянулось его правление. ***       Ненавидь грех, люби грешника.       Свобода догорает, оседает пеплом, мажет сажей, отчаяние сводит магию в теле до неживых судорог. Его тело выворачивается так, как не должно в помине. Когда богам некуда деваться, они, прямо как люди, станут цепляться за всë живое. Пугод хочет оставить для себя какую-нибудь живость, которой в Модди на зависть всегда было слишком много.       Его кровь, его плоть, его кости.       Его Судьба, его Фортуна. Его Время.       Зависть, зависть, зависть.       Он должен был быть его, — Пугода — Смерть отобрала его прямо из-под носа, вырвала из цепких когтей и бесконечных цепей.       У Модди на теле вырезано, что его жизнь и навыки были предначертаны, чтобы стать пешкой Времени. Злость ломится за рëбра, толкает ближе, ближе. Он опоздал, что просто непозволительно для него.       Божественно изящные руки сплетаются с седеющими волосами, редкими перьями. Кровь на губах чëрная, плоть в зубах фальшивая, кости на языке хрупкие. Судьба свела их десятки лет назад, и Пугод всë чаще переосмысливает эту встречу. Удача подвернула ногу, бросила незнающий разум в ад, каким являлась Прокуратура. Трепетный страх давит к полу.       По груди течëт жидкий металл. Кровоточащая рана, раскрытый внутренний мир. Модди изучает эту тонкую структуру веками. Влажные кости, бледные кости.       А время течëт неумолимо. Дымка на коже, фантомный отпечаток рук на шее. Словно ничего и не было. Время жалобно скрипит от ноющей боли.       Закрывать глаза на это стало привычкой. Струны натягиваются до предела, Пугода туго держат на привязи, держат его мысли. Он в заложниках застывает, прикованный к креслу. С потолка бесконечного кабинета капает много крови, ведь что-то в мире происходит такое, отчего ломит пальцы страшной тревогой. Капает на фортепиано, звенит в просьбе о помощи.       Его просят о помощи, как ведущего, как Домен, как Бога, в конце концов. Его холодность молят о пощаде перед лицом катастрофы.       Пугод никогда не был милосерден, но всë внутри рушится, руки стянуты. Он молится ради чужих слëз, ради чужих душ.       Он ещë не знал.       Время слепо перед своим судом.       Пугод слепнет с каждым днëм всë больше перед чужим злом. Хочется просто уйти. Хочется в себе удержать всë божественное, но оно рвëтся бесконечным воем. Немыслимое страдание, можно сказать, но он знает, что заслужил это.       Ощущение смерти кружит вокруг его венца месяцами, прежде чем правосудие начинает свершаться. Час расплаты плачет, не иначе.       Он убивал своими и чужими руками, он скорбел, он поощрял кровопролитие, он вëл за собой Смерть.       Para bellum.       Где-то за горизонтом Пантеон устраивает божественный геноцид. Там сверкает тëплое солнце, там вскоре падут слабые.       Далеко на убитых цепях Модди вспоминает Пугода, как боль, купаясь в лучах заходящей эпохи. Он встречает сильнейший взрыв магии с открытыми объятиями, сжигая старые раны, кровь и проклятия. Он обжигает лицо до неузнаваемой тьмы, сжигает волосы до белоснежной седины. Модди делает это сам с собой с завидным рвением. Божественность меняет, Фортуна протягивает ему свою небывалую щедрость.       Геноцид никогда не прекратится. Модди ведëт Войну, как стратег с золотыми руками, Модди ведëт за собой катастрофу, которой боялись даже небеса.       Пантеон надеялся утолить голод Смерти своими силами, святые лица стали чумой для тысячи миров. Шëлковое прикосновение несëт в себе страшный грех, ненавистный грех. Они ещë не знали.       Не знали, что Смерть попросит божественный трон на свой пир.       Не знали, что Война не предотвратит падение.       Не знали, что руками единственного последователя Смерти умрëт всë.       Модди Чат становится манифестацией белых костей и чëрной крови. Отныне он ведëт за собой лишь Смерть, он оставляет войну остальным — тем, у кого есть время на детские игры Пантеона.       Остаток живого, околок человеческого в его бессмертной душе отбирает Она, взвешивает немыслимое количество магии. На весах Судьбы задыхаются последние эмоции.       Одержимость никогда не была чем-то святым, но было приятно еë иметь. Было приятно за неë бороться. Модди в последний раз жалеет о том, что могло у него быть, если бы всë божественное молчало с самого начала.       Если бы их оставили одних в расколотом мире... Если бы одержимость не была такой обречëнной... Извращëнный божественный взор не способен оценить это по смертной морали, больше нет. Но, может, раньше-..       Под обречëнностью кроется бесконечная печаль его короткого века. ***       Когда Пугод вслепую доползает до Колизея, его в одно мгновение обдаëт такой мощью, что кажется, словно вся его кожа слезает от ожога. Пустоту тяжëлого воздуха заполняют взрывы вдалеке, свист стрел, непрекращающийся вой, который просто невозможно разобрать. Его кидает в мраморную стену, как пëрышко, когда приходит вторая волна.       Когда Пугод наконец-то рвëт с себя тень, его снова ослепляет вспышкой нового взрыва. Тревожный звон колоколов встряхивает его так, что едва ли получается собрать себя по частям. Он стремительно регенерирует онемевшее от боли тело.       Всë встаëт на свои места, когда он видит Модди далеко на арене, хищно нарезающего круги вокруг горы из тысячи трупов божественных существ, широко размахивая изуродованными, деформированными крыльями. Тот заряжает тяжëлый арбалет с невообразимой силой, а когда Пугод поднимает взгляд, то не может поверить своим глазам.       На секунду ему кажется что он снова ослепнет, но он видит Смерть в отражении стен Пантеона, точно так же охотящуюся на оставшихся. Самый страшный падальщик.       Оцепенение. Ужас. Паника.       Что ему делать? Как спасаться в этот шторм?       Он едва ли может устоять сотрясения Колизея, он не справится. Модди идëт тяжëлым шагом, не колеблясь, Пугод же из последних сил держится на ногах.       Зачем, зачЕМ, ЗАЧЕМ, ЗАЧЕМ-..       Он ловит его взгляд далеко снизу. Пугод замирает впервые от небывалого страха. Первобытного даже.       Замереть? Бежать? Биться?       Охотник, целящийся в добычу.       Ему некуда бежать, ему некуда спрятаться, у него даже нет оружия или-..       Охотник, который никогда не промахивался раньше.       Пугод теряется и через секунуд находит себя на полу, задыхающегося от боли. Тяжëлому арбалету тяжëлые стрелы. Он отнимает руку от живота, чувствует, что его кровь начинает кипеть и сваривать своего владельца заживо.       Ему не хватает сил вырвать стрелы из собственного тела, раны срастаются вместе с ними, пожирают острые наконечники плотью. Шок сходит слишком быстро. Беспомощность печальна. Регенерировать в тихом неведении очень страшно. Он слышит тревожный колокол вдалеке — предупреждение.       Пугод умрëт на этих осквернëнных землях, если так пойдёт дальше.       Почему его никто не остановил, где Прокуратура, где Домен-.. Пугод в панике глотает просьбу о помощи, адресованную Жизни. Его не слышат, не слышат, не слышат.       Рваный влажный звук заполоняет уши, когда Смерть находит, на кого направить своего стервятника. Она терзает мëртвые тела, тянет паутину конечностей и внутренностей, но и плетëт еë с таким чавкающим удовольствием. Сизые трубки кишечников, запах мертвечины. Стоит Смерти пролететь мимо трупов, так они все начинают тлеть, рассыпаться. Пугод дышит этим трупным запахом только своей силой воли.       Ему нужно бежать отсюда, но как он может оставить это всë? Он слышит бесконечный рой чужих мыслей в голове, плач, крики...       А потом он слышит всë и ничего одновременно. Падение увядающих листьев, обрушение колонн Колизея, колокола на самых дальних мирах.       Он видит, как мир образуется, как существа эволюционируют, видит, как бабочка впервые расправляет свои крылья.       Всë это за секунду до того, как он видит, что Модди целится вверх.       Пугод видит всë, он видит, как воздух у самого края неба дефомируется, он видит, как плавится реальность.       Это Время, и оно просачивается в мир.       Проходит минута, он смотрит с бессилием, как неторопливо летит стрела.       Пугод много раз представлял свою смерть. Говорят, что жизнь проносится перед глазами в такие моменты, тело немеет, сердце тянет страшным горем. Всë, что чувствует Пугод — это сильнейшее ощущение неизбежного.       Ещë мгновение, и его Божество умрëт. Его подстрелят несчастной птицей, его доклюëт стая голодных ворон. Стрела всë ближе и ближе к искажению, но чувство, что вот-вот прилетит ему самому прямо в грудь, никак не покидает. Раздробит кости, пригвоздит к звëздному полотну, позволит его крови стать последним дождëм.       Печально даже. Пугод думает, что умирает, что умрëт, что умер. Может, он уже не думает, а думал? Подумает? Время — страшный концепт. Он в этом убеждается, когда его тело рвëтся и разлетается по стенам и полу одной сплошной кляксой золотой крови.       Модди оглушает вспышка света, сильнее, чем какая-либо из предыдущих. Он щурится, глядя далеко на верхние трибуны. Он сжимает губы, когда его начинает сдувать энергией в сингулярность. Можно уже начинать скорбеть, но Модди готовится. Он оголяет меч, держит своего покровителя у себя за спиной. Смерть заливается смехом, упиваясь кровопролитием, но затихает, словно перед бурей.       И буря начинается.       Пугода собирает по частям сама Жизнь. По костям, по их осколкам, по каждой ниточке капилляр, сшивает его магию, его амбиции. Он собирается в торнадо из золота, песка и неимоверно громкого стука маятника.       Отсчëт пошëл.       Первый тик.       Модди заряжает арбалет, Смерть корректирует его прицел.       Второй.       Ветер завывает, Модди оттирает со своего лица чужую кровь.       Третий.       Мир стынет.       На что он расчитывал?       На бой.       И Модди готов.       Он готов, когда Колизей целиком взрывается от рождения новой звезды. Модди готов. Стоит на ногах, не шелохнулся.       Он думает, что готов, но его сердце падает, когда он видит тень былого, видит, как формируется образ тела, очертания фигуры. Его штормит.       Модди не готов к вспышкам истерящих стрелок часов. Он видит как там, наверху, тень растëт в размере, хватается цепкими когтями за руины их арены.       Модди не готов слышать, как стремительно бегут секунды, минуты, часы.       Модди не готов видеть, как день сменяется ночью, а ночь днëм каждое мгновение.       Он не готов встретиться лицом к лицу с божеством Жизни.       Перед ним Новое Время.       Перед ним новорождëнная Жизнь, последняя ниточка, держащая миры от мëртвой тишины. Если умрëт Время, то умрëт всë.       Смерть целится его руками. Они не дрожат, но Модди кажется, что они должны. Его всего должно трясти прямо сейчас. Всë его бытие трепещет.       Он спускает тетиву и внутри него что-то обрывается. Тень ломается пополам, проглатывая своей тьмой стрелы. С неë водопадом жидкого металла льëтся кровь, Новое Время слабо.       Пугод смертельно слаб.       Модди рвано выдыхает, прежде чем открыть глаза, полные решимости. Только он знает, что за этой прожжëнной оболочкой бешено стучит испуганное сердце. Заряженный арбалет указывает прямо в голову — приказ.       Модди Чат — единственный за всю историю человек, который смог подчинить себе Смерть.       И она повинуется беспрекословно. Жизнь к Жизни, Смерть стоит перед Временем, напитывает песок арены тьмой с собственного облика. Новое Время видит это и в немой тишине бросается вперëд. Ему ничего и не осталось больше, кроме как сражаться. Новое Время и не смело ни разу ни с кем сразиться ранее, оно стремительно начинает проигрывать спутнику Войны.       Модди просто стоит у горы рассыпающихся трупов поодаль. С первым осторожным шагом, он словно входит в плотный пузырь, целиком состоящий из магии. Очень сильной, оглушающей магии, но он стоит на ногах, он идëт сквозь невозможное притяжение к земле. Он стреляет.       Смерть терзает едва ли существующее тело Времени, рвëт жадными пастями, царапает своими переломанными костями. Это нечестно. Пугод не успевает дышать, как в него летят стрелы и почти все попадают. Его, словно насекомое, пытаются прибить гвоздями к красивой рамке, но делают это грубыми стрелами к развалинам Пантеона. Искусство в извращëнном разуме.       Ему нещадно перегрызают образное горло, ломают всë, что не должно ломаться в тени. Модди целится в нимб, и Пугод рассыпается со звуком битого стекла.       В ушах бесконечный писк от оглушения, но он всë равно проходит, боль — нет.       Все звуки затихают, оставив редкий треск огня и скрежет мрамора. Пугод встаëт с колен, чтобы увидеть своего убийцу в последний раз. Модди мягко шагает по песку, меч на его поясе блестит незеритовым переливом. Жнец идëт к нему с нечитаемым взглядом, прикрытым уродливыми подобиями крыльев.       Он стреляет.       Снова и снова, снова и снова. Пугод сдаëтся. Рассеивается шторм, стихает ветер. Земля питается его кровью, земля обнимает теплее, чем когда-либо ещë.       Модди промахивается.       Он стоит на расстоянии ещë долгое время, наблюдая, как реальность пускает мелкие трещины. Думает, осматривает, чистит перья. Смерть стоит на его стороне, но с лëгким жестом расплывается, словно еë и не было на этой бойне.       Модди ступает на опасную территорию, слишком близкую к звезде, готовой взорваться снова в любой момент.       — Тебя было тяжело любить.       Модди разводит руки, принимая любую участь и любой нападок.       — Ты был совершенством.       Пугод не может ничего сказать в ответ. В неразборчивом треске пространства он тяжело дышит, позволяя себе умирать в мучениях. Ему положено, как и любому другому живому существу. Если и мучиться, то только ему. Пощады не суждено, — Совершенством, которое не хотело иметь ничего общего с рассадником хаоса.       Пугод хватается за остатки живого в своей пустующей оболочке, скребëтся о мрамор стен, вдыхает песок на руинах старого пантеона. Это неправда, он хотел, всегда хотел оставаться на его стороне. Он стискивает зубы от боли. Ему остаëтся лишь гадать что было бы, будь в нëм всë то, что заставляло его страдать. Он был наивен, но это не мешает терзать себя сомнениями о том, что могло быть..       — Поистине уникальное событие.       Каждая стена без исключения блестит тревожным переливом. До Пугода долго доходит, что это его собственная кровь.       Его руки, его видение, его существование ставится под вопрос. Он встаëт, с болезненным скрипом, подобно шестерням в его излюбленных часах.       — Слëзы этого холодного тела. Ты не хотел, чтобы оно умирало, — Модди рвëт за собственной спиной едва проросшее крыло. Оно не одно, но каждое с кровью и шрамами сходят на нет. Его тугими нитками стягивает Фортуна, пытаясь выиграть время. Для чего? Она наконец меняет свою волю в пользу человечества, даже если катастрофа уже у порога, — Но знал ли ты...       Пугод стискивает зубы в гневе. Ему не нужны слова.       Конечно, знал. Это было слишком хорошо, чтобы продлиться больше одного столетия. У Модди на ладонях ярко выраженные рубцы плохо сросшихся шрамов, ведь он любил хватать мечи и топоры за лезвия. Когда эти руки ломали ему кости и с ошибочной ласковостью заправляли волосы, Пугод знал, что Модди может многое. Он пойдëт на многое – воплощение золы и пепла тому доказательство. От его имени остался лишь жадный шëпот пожара за спиной.       Пугод ошибся, очень крупно ошибся, выбрав Смерть. Знал ли он...       — Что однажды я убью тебя?       В него врезается горящая стрела, распаляющая где-то глубоко внутри раскаяние. Под сердцем у него трещит нечто божественное, но оно больше не прячется. Оно подбирается к Смерти медленно, но верно.       Смерть идëт навстречу, но на лице у него нет ни скорби, ни сожаления. Только смирение.       Последние моменты, да?       — Я сожалею о многом, — Модди падает перед его тлеющим телом на колени.       Пугод чувствует, как его пальцы рассыпаются в песок.       Я не хочу умирать.       Где я ошибся?       Это не мой конец.       — Твоë присутствие в моей жизни... Сделало существование этого хрупкого разума гораздо легче.       Лжец.       Ты ненавидел этот мир, как никто другой.       Больше всего ты ненавидел...       — Твою пустоту, — Вместе с шëпотом с Пугода капает сама ночь. Модди не знает как можно увековечить его жизнь, но держать это хрупкое тело в руках... Очень ностальгично. Много лет назад Пугод держал его точно так же, почти мëртвого, залитого кровью, принесëнного в жертву. Пришло время отдать этот долг.       Модди встаëт с неподатливым телом в хватке, которую едва ли можно назвать нежной. Выигрывает последние минуты, перед тем как мир умрëт, но что-то случается.       Кто ты?       Смерть?                    — Сейчас — да.       От прежнего диктатора не остаëтся и следа. С него стекает вечная тень, затмение этого века проходит, и Модди видит его лицо впервые.       Солнце. После затмения всегда засияет солнце.       Перед ним лучшее событие этого мира.       Светлое лицо, неопрятные рыжие волосы. Чистые глаза, цвет которых Модди никак не мог разглядеть раньше. Золото.       Перед ним человек, изменивший мир. Не диктатор, не божество, не осколок будущего. Смертен. Всегда был.       — Кто ты?       Я – Новое Время.       — А Пугод?       Пугод мёртв.       — «И ты просто взял и свëл его с ума, когда он был жив» — Одиноко пролетает в голове. Смелости сказать это в лицо всë никак не хватит. Да и лица у Модди больше нет, судя по всему.       Он не помнит. Это тело из горячего стекла принадлежит ему, но не мысли, не разум, не слова. Воспоминания есть, но словно и нет.       Я хочу чтобы во мне ты видел Новое Время и никого больше следующие двести пятьдесят шесть тиков.       Модди вытирает кипящую кровь с рук, зарастает перьями.       — Я хочу помнить тебя, как боль.       Он несëт тело к обрыву. Пустота, гуляющий дух смерти и страха. Лицу Времени страшно, оно бьëтся в предсмертном бреду.       Ты – жестокое и неукротимое чудо.       Тебя боятся космический вакуум и горящие в нём звёзды.       Дай тебе срок, и ты нас всех уничтожишь, превратишь в ничто.       Просто так, случайно.       Его губы продолжают двигаться, вообще не синхронизируясь с голосом или с мыслями. Он пытается схватить Модди за растущие из глаз крылья, но не находит своих рук.       — Я — жестокое и неукротимое чудо. Меня боятся космический вакуум и горящие в нëм звëзды. Он дал мне больше положенного и я-..       Всех уничтожил.       Просто так. Не случайно. Вообще в жизни Модди случайностей было мало.       — Пугод не справился.       Тот с трудом сглатывает и задыхаясь говорит:       Он был идиотом.       — Не могу спорить с сумасшедшим.       Он был зациклен.       На смерти.       Н̴а̵ ̵с̵м̴е̵р̴т̶и̵.̵       Н͋а͗ смѐр̐ти͗.̋       На .смеͅр⧅⧅.       На͜ ⧅⧅⧅⧅⧅⧅.       ⧅⧅ ⧅⧅⧅⧅⧅⧅.       Его голоса галдят.       – И ты боишься?..       СМЕРТИ.       ОНА УЖАСНА.       Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ЗАЩИТИЛ МЕНЯ ОТ СМЕРТИ.       НЕЛЬЗЯ, ЧТОБЫ Я ПОГИБ.       ПОСМОТРИ НА МЕНЯ.       НЕЛЬЗЯ, ЧТОБЫ Я ИСЧЕЗ.       И Модди смотрит. Через боль, через кровь и перья смотрит, чтобы слепнуть вновь и вновь. Пугод боялся смерти больше всего на свете, потому что еë невозможно проконтролировать. Он пытался и... Модди смотрит на его лицо нечитаемым взглядом.       — Новое Время... — Оно смотрит. Пристально, с ненавистью, — Ты знаешь где ты?       Оно пытается потрясти головой, но выходит только мелкая дрожь.       Как жаль.       — Я бы хотел похоронить его.       На костях вашего старого дома?       И это было бы разумно. Символично даже. Они провели свои лучшие годы в пределах цепи Ласт Таска, проговорили самые интересные разговоры и делали самые домашние дела. Нежно даже. Это было по-своему плохо уже тогда с тем, как Пугод топился в нëм. Модди вдыхает сквозь зубы.       — На костях его старого дома.       На земле времени. Соль, море, лунный свет, тëплый песок. Самое старое, самое важное. Модди хватается за утекающее прошлое с особым усердием.       Пугода было бы неплохо похоронить на искусственном берегу. У него бы не получилось, но это хорошая мысль.       Он ненавидел тебя.       — Он хотел свободы от меня. Свободы от меня в мыслях, в жизни, в работе.       И какова на вкус эта свобода?       Он задумывается. Время смотрит слепо, без фокуса.       — Как пепел.       Отчасти это вина Модди. Боги любят трагедию, ведь в их извращëнном понимании что трагедия — то комедия. Модди не понимал, пока не начал это всë. Теперь знает почему. Держать самое человечное, самое смертное и хрупкое даже смешно. Но жалости больше, конечно.       Зачем это всë?              Зачем ты это делаешь?       Прекрати.              И Новое Время не понимает. Пугод тоже не понимал, пока не отделил человечное от всего остального. Каким бы святым его не считали, человек — пик чистоты, как белый лист. У Модди в руках сейчас самый крупный осколок этой человечности.       Я не понимаю.       Зачем столько усилий, чтобы сожалеть?       — Ты знаешь зачем. Ты видел.       Будь у Модди возможность, он бы что-то сделал. Он бы хотел сделать лучше.       Тебя было сложно любить.       Для него ты был рассадником хаоса, который не хотел любить совершенство.       Может, не хотел. Он уже не знает. Это страшно.       — Посмотри на него. Как он мог хотеть утихомирить этот шторм?       Я вижу его.       — Пугода?       Да.       Он знал, что ты ⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅⧅⧅⧅?       Что вселенная добра?       — Да. Иногда он слышал вселенную сквозь шум собственных мыслей, — Что было печально. Он изводился даже с божественно прочным разумом.       Он был расстроен.       — Твоё тело вновь соприкасается со Вселенной каждой своей точкой, словно ты две отдельные сущности. Словно мы две отдельные сущности.       Ты.       Ты.       Ты мëртв.       Иногда Пугод верил, что Вселенная говорила с ним через солнечный свет, который пробивался сквозь шелестящие листья на летних деревьях.       Иногда Пугод верил, что Вселенная говорила с ним через свет, падающий с морозного, ночного зимнего неба. Когда лучик света, достигший его края глаза, мог быть светом звезды в миллион раз тяжелее, чем солнце, превращающий свои планеты в плазму, просто чтобы стать видимым на мгновение для него, идущего домой в дальнем уголке Вселенной, к знакомой двери, чтобы вновь погрузиться в свой сон.       Иногда Пугод верил, что Вселенная говорила с ним через нули и единицы, через электричество, бегущее по миру, через проматывающиеся строки слов на экране, появляющиеся в конце сна.       И Вселенная говорила:       — Я люблю тебя.       И Вселенная говорила:       — Ты сделал всë, что мог.       И Вселенная говорила:       — ⧅ ⧅⧅⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅⧅, ⧅⧅⧅⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅ ⧅⧅ ⧅ ⧅⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅⧅⧅⧅.       Смерть целует Смертного на прощание.       — ⧅⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅ ⧅⧅⧅.       Последнее мгновение кажется особенно горьким, прежде чем этот мир застынет.