Преступникам прислуга не положена

      «Преступникам прислуга не положена».       Так сказала старшая горничная Эрен, изволив, явится после трёх минут колокольного трезвона.       Рене ожидала чего-то подобного. В поместье Макиос её недолюбливали. И отказ штата горничных прислуживать, нисколько не удивил молодую госпожу. Разозлил, пожалуй, но не удивил.       Впрочем, это её не слишком тревожило. Одеться, она могла и самостоятельно, но вот найти одежду, в комнате герцогини, заставленной всякого рода дорогим хламом, точно комиссионный магазин, представлялось настоящим испытанием. Шкафы занимали книги, сундучки, баночки, коробочки с пряностями, коробочки без пряностей, стало быть пустые, но вкусно пахнущие, бутафорские копья, полотна, части доспехов, гора незаконченной вышивки... В комоде обнаружилась коллекция чепчиков.       Прошло порядком получаса, но ни платья, ни другой одежды, Рене не нашла. Обнаружила пустые бутылки под кроватью, полные за кроватью, и заплесневелый сэндвич. Отыскала явно утерянные часы, спрятанный под подушками инкрустированный рубинами рог, бутоньерку, ножку от стула, и многое другое.       Платья нигде не было.       Решив, что горничные всё-таки обязаны ей помочь, Рене затрубила в рог. И трубила, пока дверь с грохотом не отворилась. Вбежал сэр Сэдин с мечом наголо, да в одном исподнем, явно только что поднятый с кровати. О последнем говорили растрёпанные волосы. И утренняя эрекция, которую, он старательно пытался скрыть, переставлял ноги то так, то этак. Со стороны, это напоминало позирования, а для Рене, сидевшей в кресле, как какой-нибудь член жюри на конкурсе красивых мужчин, им, несомненно, и являлось.       Рельефный торс, пресс с кубиками, крепкие плечи, — наслаждалась видами Рене, — неплохо, жаль только брюнет. Не люблю брюнетов. Впрочем, пустяк. Заставлю перекраситься. Послушает, конечно, послушает. Я ведь наставница, а наставников надо слушать.       — Сэдин, душка, опусти меч острием вниз, и обопрись на рукоять.       Отлично, так ещё лучше. Жаль только брюнет. Не люблю брюнетов.       — Значит, мы уже приступили к обучению? — Задался вопросом Сэдин.       — Определённо. — И заметив, что сказанное не до конца удовлетворило ученика, добавила: — ты должен уметь принимать воинственную позу.       — Моя поза достаточно воинственная?       — Выпяти грудь. Да, теперь достаточно.       Ой, какой хороший. Жаль только брюнет. Да и чёрт с ним.       Время близилось к полудню, а Рене всё ещё не озаботилась туалетом. Когда, она рассказала о своих проблемах Сэдину, тот выразил крайнее недоумение, ведь где ещё может находиться одежда, как не в гардеробной.       Рене не сразу нашлась с ответом. Гардеробная, конечно!       Ну извините, ни в прошлом мире, ни в моём родном у меня не было гардеробных! Нет бы, как нормальные люди, одежду возле кровати вешать. Так нет, гардеробная! Гардеробная, чёрт бы её побрал!       Сэдин вызвался принести одежду, и уже через несколько минут, как самый лучший модельер, представлял Рене несколько нарядов на выбор. Она слушала в пол уха — одетые мужчины большего не заслуживают.       — Остановимся на белом. — Выбрала Рене. — Остальные положи на кровать.       — Не забудьте о подвязке.       — Всё равно её никто не увидит.       — Ну как же никто. Я увижу.       — А ты намерен заглядывать мне под платье? Вот и молчи, но молчи повёрнутым спиной. Впрочем, подвязка всё-таки пригодится. Ну-ка подойди.       Когда Сэдин подошёл, Рене завязала подвязкой его глаза, и сама удивилась этой странной близости между ними. Вспомнила кубики пресса. Захотела прикоснуться к ним, сделать что-нибудь, что порядочные герцогини делать не должны, но желание это, пропало, так же быстро, как и появилось. Она наставница, а наставницы не думают о кубиках пресса своих учеников.       — Не подсматриваешь? — Спросила Рене, снимая ночную рубашку.       — Не подсматриваю.       — А чего довольный такой?       — Вовсе я не довольный. Я что же, по-вашему, улыбаюсь?       — Улыбаешься, но не губами.       — Это от вашего запаха, наставница.       — А ты нюхай меня поменьше, и волноваться не будешь. Помоги завязать пояс. Не так туго!       — Извините.       — Значит, не подсматриваешь?       — Не подсматриваю.       И многое упускаешь. Эх, брюнеты все вы такие, что с вас взять.       — Наставница, если желаете, я могу ежедневно приносить вам одежду.       — Это ещё зачем?       — Чтобы не подсматривать.       — Вот говнюк! Значит подсматривал!       — Не подсматривал. — Он сделал шаг вперёд, зарываясь лицом в её волосы, и прошептал на ухо: — Сквозь подвязку всё видно.       Эх, брюнеты...       Рене приказывала себе разразится негодованием, но прикосновения смазливого ученика, вызывали лишь удовольствие, и чем меньше их приходилось, тем больше хотелось. Сэдин дышал вожделением, напрягаясь каждым нервом. Желание близости клокотало в нём, извергаясь наружу умоляющими, едва слышными стонами, и Рене признавалась себе, что против этих молитв, она бессильна. Слишком давно одна, слишком много испытала стресса. И хотела кубиков пресса, хотела того, чего герцогини хотеть не должны.       Она и не была настоящей герцогиней.       Щекой Рене ощущала тёплое дыхание, и знала: стоит их губам сойтись, она возложит тело и душу на алтарь страсти. Отдаст всю себя, и примет его с всё нарастающим желанием. Но так просто сдаваться не хотела. Отпрянула на шаг, поманила губами, откинувшись в кресле. Нога её поднялась, ступня выпрямилась.       — Кажется, — голос её манил, как песнь сирены, — этому наряду чего-то не хватает.       Сэдин знал чего не хватало, и спешил это исправить, медленно нанизывая подвязку на стопу и выше, выше, выше.., ему хотелось добраться выше, но девичьи пальчики встали на пути, прогулялись по лицу, прежде чем остановится на губах. Он взял их в рот, сладостно обсосал. И сломив эту преграду, двинулся дальше. Языком вдоль бёдер, всё выше и выше, до задранного подола платья. Снова остановка. Снова пальчики остудили пыл желаний, впились мягкими клешнями в пах. Стало приятно, слишком хорошо, чтобы оставаться на ногах. Сэдин опустился, приник устами к полусогнутому колену Рене, и по-кошачьи заелозил щекой. Ароматы флюидов из распахнутого лона, туманили его разум, лишали воли. Он скользнул плечом под поднятой ногой наставницы, и поцелуем верности, навечно запечатал свою душу в её храме.       Ах, брюнеты...       Ах, кубики пресса.       Ах, Сэдин. Ты ставишь меня в неловкое положение, как наставницу. Сможешь ли ты, и дальше уважать меня, если единожды посмотришь сверху вниз. Нет, я не позволю овладеть собой, не дам и шанса доминировать. Я всегда была одна, одна и останусь.       Ах, Сэдин, как приятны твои прикосновения, сколько в них сокрыто страсти. Ты медлишь, хочешь, чтобы я просила. Нет, этому не бывать. Даже если станешь целовать ключицу, даже если укусишь за шею.       Ах, как горит твоё лицо. Как оно близко, и такое красивое.       Да, Сэдин, да. Я не против, но никому не позволю владеть собой. Сделай это, сделай наконец, прежде чем я отругаю тебя. За то, что слишком красивый, за то, что очаровал. Знаешь ведь, против этих чар нет спасения, только гибель.       Ах, Сэдин!..       Они занимали кровать, укрыв разгорячённые близостью тела одеялом, и смотрели друг другу в глаза. Рене ругала Сэдина, усталым полушёпотом, и крутила локон его волос на пальце, а он слушал, облизывая кончиком языка её запястье.       — Вы повторяетесь, — мягко улыбнулся Сэдин, — красивым дураком, уже называли.       — Значит ты вдвойне дурак.       Красивый смазливый дурак.       — Можно теперь мне сказать?       — Нет, Сэдин, нельзя. «Почему?» Потому что я знаю, что ты хочешь сказать. Не нужно. Молчи. Это не любовь, Сэдин, выброс эндорфина, только и всего. Это пройдёт уже скоро, мы разойдёмся и баста. Так и должно быть. Так и будет. Никаких «но». Молчи. Можешь целовать меня, но прошу, молчи. И не обижайся, Сэдин. Не нужно так напрягаться. Ну же, расслабься, положи свою дурную и красивую голову мне на грудь. И молчи. Пожалуйста, молчи.       Сэдин молчал. Хмурился, и молчал. Он всё понимал, а понимать не хотел. Говорил себе, что лучше лелеять тщетные надежды, медленно кромсая сердце, чем вот так, рубить с плеча. И думать, как могло быть, и винить себя.       Сэдин молчал, а душа его, преисполненная любви, пела серенады Амура.       Но Сэдин молчал, плотно стиснув губы.       — Твоё обучение, Сэдин, какое бы оно ни было, ещё не окончено.       — Я очень долго усваиваю информацию. У меня ведь дурная голова.       — И красивая.       — И пока я всё не усвою, придётся мне оставаться рядом с вами.       — Придётся.       — А в это время, — довольно нашёлся Сэдин, и птичка надежды внутри него замахала надломленными крыльями, — стану заменять вам прислугу. Я могу готовить, умею латать дыры, и вовсе ручной.       Рене представила себе, как Сэдин в одном передничке и чепчике, танцует со шваброй, вытирает полки и встречает её с подносом свежего печенья. Это было слишком прекрасно, так, как быть не может.       Печаль коснулась губ Рене, и она ответила знакомыми словами:       — Преступникам прислуга не положена.