Часть 1

      — Это ничтожество опять всё перепутало! Я же говорил, что нужно заказать десять упаковок с обезболивающим, а мне что пришло? Это возмутительно!       В бумагах только стояло семь, а листок с поправками был обнаружен гораздо позже, и даже не на столе (хотя, по правде сказать, на столе уже мало что помещалось ввиду его перегруженности документами).       Соль закрывает глаза и кланяется. Низко, ещё ниже, почти складываясь пополам, лепечет извинения, ощущая себя оплёванной.       …В спину всё равно уже плюнули, но к этому Соль уже привыкла. В ней нет гордости, она рада даже плевку.       Он, по крайней мере, лишь бьёт по пыли, в которую обращены крохи её гордости. Пинки гораздо хуже.       …В чужих домах нужно быть ещё более осторожной. Соль понимает собственное положение, и спускается по лестнице медленно, крепко хватаясь рукой за перила. Плечо болит — её всё же толкнули, выплёскивая ненависть. Второй рукой она пытается удержать новые бумаги, прижимая их к животу. Подол путается, пояс перекрутился, да и застёжки у шеи не в порядке.       …Соль давит в себе безумную идею пришить на воротник металлические шипы. Чтобы хватать её за шею было хоть чуточку неприятно. Потом качает головой над собственной идеей — ей тогда просто оторвут голову.       Слуга, идущий впереди, фыркает, и, не скрывая презрения, открывает дверь, и смотрит прямо на неё. Сквозь неё. Кривится, словно видит что-то крайне омерзительное.       В такие моменты она тоже омерзительна сама себе. Была. Сейчас голову словно стянул обруч, и давит, давит, давит, отчего на эмоции не хватает сил. Второй обруч продет под шеей, хотя он скорее — кусок колючей проволоки, что перетягивает горло.       Соль кланяется, растягивая лицо в жалком подобии улыбки. Кажется, ещё чуть-чуть — и эта заискивающая улыбочка навсегда приклеится к ней.       Она проходит мимо слуги в открытую дверь, ведущую на улицу. Вдыхает свежий влажный воздух, почти успевает сделать шаг…       Падает, и боком валится на крыльцо, чтобы скатиться по десяти каменным ступенькам. Бумаги рассыпаются, разлетаются из рук.       — Ничтожество. — Слуга морщится, и его плевок оседает где-то в остатках её причёски. Отпихивает носком ботинка один из бумажных свёртков, и захлопывает дверь.       Колени ободраны, и кожу на ладонях жжёт. Соль кусает губы, вытирает рукавом чужой плевок. Шарит взглядом вокруг себя, и после принимается собирать рассыпанные бумаги.       …А в голове мысль бьётся куда-то в висок — сам ничтожество.       Соль давит в себе злость. Складывает обиду к обиде, утрамбовывает ярость в крошечные кирпичики, строит блоки из ненависти и прячет всё в самую глубину души.       Наверное, у неё там уже места не останется скоро. И пружина, которую сдавливали так долго, когда-нибудь развернётся, чтобы смести всё вокруг себя.       …Соль ловит себя на том, что думает об этом в ключе «когда», а не «если». И даже, наверное, пугается. Но так, самую малость.       Стоит ей показать неповиновение, как её разорвут.       …А может, это будет и к лучшему. Ведь можно только один раз умереть, а потом до неё не смогут добраться.       Мысль неожиданно приятная.       Вернувшись к себе, Соль сгружает новые бумаги на низкий стол, садится на подушку. Обычные стулья ей неудобны, да и не тот у неё ранг, чтобы позволять себе сидеть подобно господам. Запрокидывает голову, рассматривая потолочную балку, что расположена неожиданно удобно.       …Та, на чьё место поставили Соль, выпрыгнула в окно головой вниз. Соль гладит себя по животу, касается ободранными пальцами пояса, что змеёй обвивает одежды.       …Если она не выдержит, тогда…       Додумывать мысль страшно.       Нянька в предвкушении облизывает губы, мысленно держа в руках деньги. Соль кивает, внимательно выслушивая (делая вид, что слушает) ну просто фантастические враки, а сама осторожно принюхивается.       Где-то рядом детская столовая, из которой доносится запах варёной картошки. И компота. Нет, Соль и в мыслях не подумает лишить сирот еды, но запах, запах.       Она с усилием переключается на эту няньку, мысленно её уже ненавидя.       — Значит, в вашем приюте находится семь пернатых детей? — Новость, прямо сказать, абсурдная.       Чтобы сразу столько цыплят, да в одном месте? Уж не засада ли это?       Соль мысленно мотает головой, отбрасывая эту идею. Пернатые за своих детей трясутся, и использовать их в роли живца побоятся.       Побоятся же?       — Мне позволено будет увидеть их? — Как-никак, это её работа. И она должна проверить, правдивы ли слова этой хвостатой няньки в платье в горошек.       …Если её проведут через кухню, то Соль сорвётся и украдёт что-то съестное. Желудок заворачивается и, по ощущениям, начинает переваривать сам себя. Эти стадии голода ей известны. Если в течение пары часов она не поест, то упадёт в обморок.       Соль знает про своё тело достаточно, чтобы не любить его.       Нянька проводит её по коридору с осыпающейся штукатуркой и скрипящими полами и заводит в одну (в конкурсе на самую унылую она войдёт в десятку лучших) детскую комнату. В ней нет никого, но Соль вдруг слышит запах, который перекрывает аромат картошки и компота (да и кухня становится слишком далеко).       …Пух.       Окна открыты для проветривания, и Соль подходит к одному из них. С опаской смотрит вниз, во двор, где сейчас как раз находятся приютские дети.       Пахнет землёй, влажным песком, деревом, зарождающейся плесенью и хлоркой.       …И пухом. Этот запах слабый, на самой грани, и наверное, он ей чудится.       Как чудится тиканье настенных часов, которых в детской комнате нет.       Всё же Соль — лишь по бумагам Охотник.       Нянька вытягивает палец с длинным накрашенным ногтем и показывает куда-то вправо.       — Вон там, рядышком сидят.       На длинной низкой скамье, и не у всех ноги достают до земли. Один, самый мелкий, вообще сидит на чьих-то коленях.       Один, два, три…       Соль считает про себя, сдерживая ужас. Давит его, силясь справиться. Молоточки в висках стучат, грозясь разломать череп.       Семь.       Она отшатывается от окна, вцепляясь пальцами в рукава своего наряда.       Семь мелких пернатых, и Соль сглатывает. Прочищает горло.       — Вы получите плату.       Нянька не доверяет, но стоит ей вручить кристалл — расплывается в слащавых любезностях, от которых становится мерзко.       Соль передаёт также маячок, чтобы хвостатая прицепила его на любого из детёнышей. Надо бы на всех повесить, но у Соль их больше нет. Она не ожидала, что в приюте и вправду окажется хоть один детёныш.       Её мутит, а перед глазами летают мошки. Желудок скручивает ещё сильнее.       …Вот позор будет, если её прямо тут вывернет. Хотя вроде нечем.       Нянька провожает её до калитки в задней части сада, и с каждым шагом, что отдалял её от птенцов, Соль отпускало.       Или ей так казалось.       — И правда семеро. — Холодные липкие руки наконец отнимаются от лица, и Соль сглатывает, старается дышать глубоко и ровно.       Она понимает, что лежит на мраморном полу чужого кабинета, лишь спустя несколько секунд. Запоздало приходит боль в ноге и левом ухе.       Упала.       …Только бы не запачкать кровью пол.       Сознание возвращается урывками, как и способность двигаться. Соль неловко переворачивается, сгибает колени (хоть их сейчас не расшибла, падая), подтягивает руки к туловищу.       Рукава её одежд тянутся следом, словно сброшенная змеиная шкура.       — Семь — это хорошо. Хватит покрыть нехватку резервов, да… Нужно будет подготовить семь групп…       Ей не говорят, чтобы убиралась из кабинета. Соль комкает собственные смятые одежды и, не разгибая спины, уходит.       Уползает почти.       Голова — осколок хрусталя, что когда-то попал ей в руки. Тронешь — и рассыплется грязной крошкой.       …Та, на чьё место пришла Соль, выдержала семьдесят шесть разломов, а потом вышла в окно. И Соль вдруг отчётливо понимает, что не вытянет и половины. Она слабее. Ничтожнее.       …Пернатый детёныш смотрит неправильно. Сам мелкий, а взгляд серьёзный, как у взрослого.       И Соль под этим взглядом пугается, пятится, путается в собственных одеждах и падает. Ползёт назад, пытаясь удержаться от ещё большего позора…       И её всё же выворачивает. Спазмы мучительны настолько, что удара под рёбра она поначалу не ощущает. Просто перекатывается по деревянному полу.       — Вот же трусливая дрянь! — Второй удар попадает в лицо. Попал бы в лицо, но Соль успевает закрыть его руками. Кости в правом запястье, и так сломанные раньше, трещат.       …Мелькает безумная мысль — а что, если от этого удара что-то, что в ней сломалось, вернётся на место, то будут ли у неё и дальше болеть запястья на смену погоды?       …И ещё одна мысль точит сознание. Почему другие не боятся? Они что… Им не страшно?       Жёсткую полосу ошейника, что Соль выронила, подбирают.       — Подумать только, птенца, что ещё даже на крыло не встал, так боится. Точно крыша потекла…       — Эта сучка хорошо слышит их потенциал. Потому её нам и вручили…       Чужие слова отпечатываются в сознании, как следы от чужих подошв на теле. Соль знает — если уворачиваться от ударов, то можно сделать себе ещё хуже.       Всё, что сопротивляется — добыча.       Тот же, кто лежит дохлым куском мяса — падаль, не стоящая внимания.       Поэтому её не слишком интересно бить, и когда Охотник забывает о ней, Соль буквально уползает, не издавая ни звука.       …Наверное, это её и спасает. Воздух вздрагивает, и в этой классной комнате появляется посторонний.       Запах пуха и крыльев становится нестерпимым. Миг — и к нему добавляется кровь. Крови много, она брызнула на потолок, пол (перекрывая её кровь), залепила пятнами стены, оросила пыльное кружево на окнах.       Живая смерть стоит посреди комнаты. Она одета в чёрное, очень плотное одеяние, и в правой руке у неё шест, по которому проходят голубоватые разряды. Светлые длинные волосы собраны в высокий хвост, лицо — пустая маска. И только белые крылья испачкались — одному из тех, с кем пришла Соль, пробили грудину перьями, что твёрже и острее клинков.       …И где-то на улице раздаётся громовой раскат. А молния появляется в окне, освещая разъярённого крылатого.       …А у них две пары крыльев или три? Соль не помнит, но ей страшно, так страшно, что тело отнимается.       Крылатая смерть оглядывается, и хватает детёныша на руки, чтобы после выскочить из комнаты.       …Боль длится, длится и длится. Её память прокручивают раз за разом, разбирая всё, что ей удалось увидеть. И когда руки наконец отнимают от лица, Соль не может даже уйти из кабинета. Голову словно разрезали, вытащили щипцами её разум и сбросили на пол.       Кажется, в какой-то момент она испугалась, что паралич не закончится, и Соль навсегда останется заложницей собственного тела.       …На неё не обращают внимания. И ругаются между собой. Соль слушает чужие слова, не в силах вникнуть в их смысл, и ей кажется — рядом шумит вода.       — Это аннерг из Отдела. Их главный. Шансов…       — …ылые вымерли же.       — Ты ему скажи, что он вымереть должен был… Если встанет на… Не отделаешься.       — …А с последним?       Кажется, голосов больше, чем два. Соль теряет нить разговора, смотрит в пустоту, ничего не видя.       — …Боевой высочайшего… Жаль, даже кровь достать не… Таких не делают больше.       — Если точно аннерг… Бежать. Проверьте.       Соль ощущает, что её хватают за волосы. И тянут, тянут вверх, выдирая пряди.       На лицо опускаются холодные липкие, словно у лягушки, ладони, и Соль открывает рот. Собственный крик бьётся в голове, оглушая, убивая, но наружу звуки не вырываются. Он заперт внутри так же, как и она сама в этом её трусливом и слабом теле.       Ничтожном.       Разум снова разламывают.       Одежды — броня. Соль прячется в них, кутается во все слои ткани, прижимает ладони к вороту, пряча полосу открытой шеи.       Тело слушается плохо. Руки вздрагивают, пальцы стискивают карандаш. Линия на бумаге выходит неровной, больше похожей на те чёрточки, что бывают при обследовании сердца. Соль осознаёт, что не помнит ни процедуру, ни название аппарата, но ей слишком плохо, чтобы расстраиваться ещё и этому.       Болит спина, и Соль пригибается к столу в тщетной попытке принять чуть менее болезненную позу. Кажется, когда наконец отпала необходимость в её памяти, её выбросили в коридор, и она спиной врезалась в подоконник.       Наверное. Соль не помнит.       Всё, что она сейчас понимает — что у неё не хватит сил сплести из пояса петлю и забросить на балку. А окно забрано решёткой. Не протиснуться.       …Меры после той, чьё место отдали Соль.       Соль сгибается ещё ниже, утыкается лбом в столешницу, заваленную бумагами. И в отчаянии думает, что если бы она осталась в той комнате, то крылатая смерть её настигла бы.       И всё закончилось бы.       …Мысли бегут дальше, безумные, лишённые тормозов. Соль обхватывает собственные плечи, ощущая, что по лицу бежит влага.       Ей не хватит смелости себя убить. Но вот если…       Бумаги намокают, и чернила на них расплываются кляксами. Мысль пугает до судорог, но каким-то неведомым образом придаёт сил.       …Позвоночник горит огнём. Но ноги как-то, но слушаются, так что на это можно не обращать внимания.       Соль закрывает голову руками, прячет лицо в рукавах, и с удивлением для самой себя понимает, что улыбается.       …Говорили, что если работать на крылатых, то они могли отблагодарить за помощь. Выполнить желание. Любое.       Ей не нужно много. Только одно желание. И сердце бьётся, и в нём крошечным ростком растёт надежда. Теплится, словно зажжённая спичка в ветреный день. Тень от зажжённой спички. Фантом.       …Наверное, она прорастала из позвоночника, причиняя боль.