Часть 1

За окном разгорался май, а это значило, что настало время нескончаемой череды заполнения журналов, проверок годовых контрольных работ, кип отчётов и различного рода заявлений. В одиночку с таким никак не справиться, поэтому молодой учитель химии, как всегда, прибегал к помощи своей старосты. Хотя, впрочем, и не его она, да и даже не староста уже год как. И Олег знал её имя, но было в этом номинативе нечто острое, как грифель только что заточенного карандаша. Когда он так её называл, то это слово невольно резало воздух каждым слогом, и тугой от напряжения воздух раскалывался на молекулы. Химия в плане школьных знаний старосту мало интересовала с тех пор, как на замену попавшей в аварию учительнице пришёл он: молодой, с дерзкой ухмылкой и огоньком во взгляде, а ещё с еле сдерживаемым желанием отпускать шутки из разряда чёрного юмора. Его любимой хохмой была притча о том, что если долго жевать жвачку, то в желудке образуется нечто наподобие чёрной дыри, и его содержимое провалится в полость живота. Всех отвращали такие присказки, а вот старосту скорее забавляли, нежели пугали. Химику нравилось то, что, в отличие от других учениц, девушка не старалась намеренно привлечь его внимание и вызвать симпатию, просто была собой. Неряшливой, как считала она, и очень умной, как считал он. Вообще это всё было в высшей степени неправильно и нельзя, а всё, что неправильно и нельзя, безумно притягивает. В школе никто не догадывался о том, что отношения между химиком и старостой чуть более, чем рабочие, хотя только слепой мог этого не видеть. На уроках она сидела исключительно на первой парте и в открытую дерзила Волкову, за что он держал её у доски, заставляя весь урок вырисовывать формулы органических соединений, в которых она ничерта не понимала. Он смотрит исподлобья, когда она бросает хитрый взгляд в его сторону, ощущая всем телом, что игра только началась. Все эти ужимки и наглые смешки не на шутку его раззадоривали, и учитель превращался в напоказ строгого дядьку, хотя тому едва исполнилось 22 года. Сперва Олег был практикантом и не имел цели задержаться дольше, чем на месяц, но эта староста… заставила устроиться на полставки и ещё на год поселиться в стенах школы. В коридоре он вечно натыкался на неё, будто ненарочно, и тягуче произносил: «Стааа-рос- таааа». — Олег… Викторович, я уже год как не являюсь…- учитель обрывает её на полуфразе. — А я знаю, староста, и как тебя зовут — я тоже знаю. Не придирайся к словам. Воздух между ними предельно тугой, как сливочное масло, хоть ножом режь. Пространство электризуется, от взгляда Волкова будто исходят искры, просачиваясь в сознание ученицы. Он в открытую пялится на неё, а её привлекает то, как от напряжения двигается его кадык под кожей и вздуваются вены на шее. Этот жар контрастирует с ледяной холодностью голубых глаз. Так происходило изо дня в день: сближение, отстранения, набор обоюдных подколов и вновь сближение. Время шло так быстро, и Олег так часто оставлял «старосту» после занятий помочь с заполнением журналов. Ей было неловко и боязно оставаться с учителем наедине, ведь отсутствие свидетелей даёт некий кард-бланш в плане общения и проявления чувств. А ему было боязно не попасть под какую-нибудь статью и вылететь с позором из школы, а навредить ей, потому что психика девушки была переломана в куче мест, любое неосторожное касание или слово может стать фатальным и навсегда изменить её к нему отношение. Каждое утро Волков просыпался под музыку, которая нравилась ей, вообще для него верным знаком привязанности было то, что ему хотелось делиться песнями из собственного плейлиста, а также взамен принимать в свой музыку любимого человека. Любимого… да, за время работы в школе староста стала ему родной, в чужом городе — почти домом, родственной душой. Олег смотрелся в зеркало и в собственном взгляде замечал мягкость, не присущую ему, надевал чёрный костюм и водолазку в тон, но уже не выглядел и на долю так серьёзно, как до встречи со старостой. Как же её раздражало, когда он игнорировал её имя, да даже фамилию. Он мог бы звать её хотя бы на людях так, как зовёт остальных, но не мог отказать себе в удовольствии подразнить девушку, заставить огоньки в её глазах-хамелеонах неистово плясать, пока та сгорает от того, какой Волков дерзкий. «Симонова… здесь… С… тароста? Ну конечно же, ты здесь, где же тебе ещё быть?» Он вёл себя так далеко не всегда, подмечая особенности настроения выпускницы, ей часто было морально и физически плохо — ПТСР это не шутки. Хотя сперва Олегу показалось, что староста прикалывается. — У меня посттравматика… ну, знаешь… диагноз такой, — в уголках губ затесалась нервная и неуверенная улыбка. — Ты, вроде бы, молодая ещё для Афгана… — А по-т… по — вашему, Олег Викторович, этим только старые вояки страдают? — Тогда что же?.. — Морозова знаете? , — произносит дёргано, взгляд уставлен в пол, брови нахмурены. Олег вздыхает, ну как же тут не знать. Местный мажорик, мерзкий сынок богатого папочки, владельца авиакомпании. Отец никогда ни в чём не отказывал этому выродку, а все скандалы и громкие дела моментально затихали, заглушаемые шелестом купюр и звоном монет. — Он же не?.. — Он же да, он меня… Староста ненавидела то, как звучит слово «изнасилование», а избегание этого термина, как ей казалось, выглядело ещё более неловким. Конечно, он слышал, что такое происходит сплошь и рядом, но при этом всегда далеко и не с близкими людьми. Каждое упоминание этой темы было чревато непредсказуемыми последствиями, иногда она плакала, а иногда просто уходила в себя и прекращала говорить, что для старосты было явлением крайне странным. «Если бы он ещё учился в этой школе, то я бы заставил его страдать», — проносилось в мыслях Волкова. Но причина Дашиных ночных кошмаров и дневных призраков давно училась в Москве и была вне зоны досягаемости. Ночь. 3:28 «Стены отвратительного бирюзового цвета, какие бывают в больницах, где ремонта не было ещё с момента распада совка, или в подъездах, где ремонт был ещё при царе Горохе. Запах затхлый, из миниатюрной заросшей паутиной форточки поддувает ледяной декабрьский ветер. Раздевалка заперта изнутри. ИМ заперта, чтобы не было ни единого шанса на спасение. Старая деревянная лавка, сколоченная из трёх дощечек, из которых торчат занозы и впиваются в кожу и под ногти. За пределами этого мерзкого и узкого помещения целый мир, который не подозревает о том, что происходит внутри. А там рушится жизнь ученицы восьмого «Б» класса. Он давно угрожал взять её насильно, когда та не согласилась переспать с ним за деньги. Тогда это показалось шуткой, ведь всем было очень смешно. А через полгода староста поняла и почуяла на собственной шкуре, что он не шутил, более того — этого выблядка так это раззадорило. И поэтому днём 4 декабря он зашёл в женскую раздевалку, выждав момент, когда Даша останется там одна, провернул ключ, вытащенный у её одноклассницы, в замочной скважине и не оставил выбора. До этого дня из её уст не сорвалось ни одно матерное слово, все считали девушку серой мышью, скромной, боязливой и никакущей. Можно поклясться, что до того самого зимнего дня она даже не подозревала, что первый секс случится даже не по её воле и далеко не в желаемые 17-18 лет. Он схватил её за руку, прижал к стене, девушка ударилась головой и сознание поплыло. Когда она об этом вспоминает, в голове, словно под толщей воды, разносится «что ты творишь, умоляю, не надо». — Рот свой будешь открывать, когда я скажу, поняла? Звук рвущейся ткани блузки, холод бежит по коже, животный ужас хватает за горло и не отпускает. Рука ублюдка ложится на тонкую шею и сдавливает со всей силы. Девушка пытается ловить ртом воздух, но лишь затрачивает неимоверное количество усилий и всё больше теряет связь с реальностью. Можно бесконечно осуждать её за то, что она не кричала, но вы когда — нибудь пробовали кричать, когда тело парализует от боли и страха? Он стягивает с неё брюки и вжимает всем весом в эту лавку, попутно сжимая грудную клетку, из уст вырываются измученные полувздохи, рёбра трескаются, и она это чувствует. Всё тело превращается в одну сплошную болевую точку, это чувство заполняет каждый уголок сознания, расплывается в мозгу и обездвиживает. — Это же правда, что про тебя говорят, красотка. Правда, что тебя половина школы переебала уже. А вот сейчас мы и проверим, шлюшка. Все знали, что это не могло быть правдой, но всё равно не стеснялись обвинять в этом. Ей ведь было на тот момент всего 14 лет. На какое- то время сознание отлетает в ебеня, а возвращается в момент, когда низ живота пронзает невыносимая режущая боль. Из глаз струятся горькие горячие слёзы, по бёдрам в несколько струек стекает кровь. — Ой, ну надо же… ладно, не рыпайся, всё равно целку я тебе уже сорвал. Вдалбливается так бесцеремонно, так сильно, преодолевая сопротивление мышц. Это всё звучало так мерзко, но боль была намного сильнее мерзости. Последний удар головой о стену, и больше никаких воспоминаний до момента, когда он открывает раздевалку и швыряет фразу «а я же говорил, что ты отвратительная». Болевой шок оказывается сильнее всех прочих ощущений, её даже хватает на то, чтобы встать и переодеться в спортивную форму, а порванную окровавленную одежду бросила в углу. Дома она скажет, но ей никто не поверит. И кровь будет идти ещё долго, а больно будет всю жизнь». Этот эпизод появлялся в первые два года каждую ночь во снах, а потом проник и в дневное существование. Вся жизнь теперь была из боли и страха, а ещё, когда она стала немного старше, из психологов, психотерапевтов и кучи лекарств, но это всё неспособно убрать недоверие к лицам мужского пола. Когда Олег узнал об этом, в нём вскипело нечто большее, чем просто ярость или ужас, это было ненормальное ощущение для него самого, заключающееся в желании убить его, переломать каждую косточку. Он винил себя за то, что на тот момент не работал в этой школе, за то, что ей пришлось и приходится преодолевать ежедневно. От этого Олег всё сильнее привязывался к её искренности, любил смотреть, как она открывается ему, как переступает через свой страх. — Ты такая красивая…- произносит нерешительно, будто укоряя себя за сказанное… — В этой дурацкой форме? Да ну, льстишь мне. — Красота в глазах смотрящего, староста. Ей всегда было с ним интересно, Волков — кладезь знаний о высоких материях, теориях, хранилище литературы серебряного века. Староста говорила ему очень часто, что тот слишком крут для работы школьным учителем. — А приходи к нам на химбио, староста. Ты чертовски умная и дерзкая, нам такие нужны. И она действительно готовилась, даже договорилась с химиком на дополнительные занятия за… за просто так, за взгляд и улыбку. Бывало, он оставлял её на дежурство, а по итогу сам всё убирал, а она сидела за учительским столом и улыбалась тому, как серьёзный учитель, человек, почти получивший красный диплом, в чёрном строгом костюме, берёт в руки швабру и неумело управляется с полом в кабинете химии. С этим предметом обихода Олег Викторович смотрелся, словно ребёнок, который изображает рок-звезду, припрыгивая со шваброй в руках, будто это басуха. — А что ты ржёшь, а? Вот брошу всё, стану басистом, и больше меня никто здесь не увидит. — Подожди моего выпуска, умоляю. Что же мы делать будем без тебя, — девушка драматично изображает вселенскую тоску. — Ой, издевается надо мной. — Волков замечает, что выпускница действительно погрустнела. — Знаешь, с тобой меня не так часто стало мучить прошлое. Могу даже поклясться, что совсем тебя не боюсь.       Химик ухмыляется, при этом очень по -доброму смотрит на ученицу. — В тебе такой потенциал, не дай никому тебя разрушить. Я уж точно постараюсь. Я… знаешь, я люблю тебя.       В этот момент учитель подошёл к столу. Лёгкое смущение, пересечение взглядов, она прикрыла глаза от волнения и ощутила колючую щетину на своей щеке. Нежный, как крыло бабочки, поцелуй опалил кожу. Девушка подскочила с кожаного офисного стула и только и успела проронить «ну, мне пора», вылетела из класса и удалилась из поля зрения Волкова. ***      Она долго обдумывала этот жест, никак не вписывающийся в рамки субординации. Воспринять подобное признание было непросто, для девушки было настоящей дикостью, что кто — то её любит. Конечно, она любила, но её чувства высмеивали, и её любили, но она не могла ответить взаимностью. А вдруг и в этот раз всё сведётся к очередной жестокой шутке? После этого староста долго не появлялась в школе, Волков бомбил ей в личку Вконтакте, писал на электронную почту, но ответа не следовало. В его голову затесались смутные сомнения, не сделал ли он что-то не так, не напугал и не навредил ли её нестабильной психике. А на деле же выпускница просто простудилась и решила дать себе право на разгрузку и отдых от учёбы и социальных сетей. Химик места себе не находил, переживал и интересовался у её одноклассников, где же старосту черти носят. Во вторник она просто заваливается в школу как ни в чём не бывало и в первую же минуту пребывания там ловит на себе недовольный взгляд Олега Волкова. Что ж, хотя бы с ней всё в порядке, но мысль «ох и получит она от меня» пронеслась вихрем, хотя она же даже не его, и скорее всего, никогда и не будет. Он любил приговаривать «когда нельзя, но очень хочется, то можно», поэтому в конце рабочего дня Волков позвал девушку к себе в лаборантскую, чтобы та заполнила журнал и объяснила своё отсутствие на занятиях. — Ты тему пропустила, сама не разберёшься никак, так что будем навёрстывать. — Сам же говорил, что я не глупая, думаешь, без помощи я никак? — Не обсуждается! Староста, не смей дерзить! Легко улыбается, разворачивается и покидает помещение под предлогом «в столовку и сразу вернусь». Внутренний голос твердил, что не вернётся, а сердце шептало, что никуда она от него не денется. Через 15 минут русоволосая действительно появляется в дряхлых дверях лаборантской, заставленной колбочками и пробирками, запыхавшаяся и какая-то раззадоренная. — Пришла, надо же, и не боится, капец ты смелая, — растягивая слова, произносит Олег. — А мне стоит тебя опасаться? И что же ты мне сделаешь? Учитель откидывается на удобном кресле и приглашающе кивает. — Как видишь, стульев здесь нет, а вставать я не собираюсь, так что выход один. Даша со смущением смотрит, как химик приглашает её усесться прямо у него на коленях. Это уж точно шло вразрез со всеми запретами и пртнципами, ломало личные границы. По ночам она думала о химике и представляла далеко не формулы, чёрточки и кружочки. Во тьме было не видно, как она краснеет от непристойных мыслей. Взгляд, который поначалу староста ну никак не могла выдерживать и которого боялась до дрожи в жилах, теперь стал желанной наградой. Теперь уже она смущала его взглядом, сидя на первой парте, оставляла сердечки на листочках с проверочными. «В гляделки никому у тебя не выиграть», — говорил Волков насмешливо. «А Вы попытайтесь, Олег Викторович, попытка не пытка». Староста замешкалась, но сильные руки химика выбили её из состояния равновесия и заставили пошатнуться, приземлившись по итогу аккурат на колени Волкова. Волнение подступило комком к горлу, в глазах заплясали искры. Девушка не на шутку напряглась, страх начал формироваться в области солнечного сплетения, дыхание стало более шумным. — Ого, быстро же ты заводишься. — Ты же знаешь… пожалуйста, не надо. — Тихо… тихо… — руки медленно оглаживают бёдра через ткань узкой юбки. — Не волнуйся, тут никого нет. Ну, может, Женя. — напряжение растёт с каждой секундой, воздуха отчаянно не хватает, паника постепенно закрепляется в рёберном пространстве, заставляя сердце вырываться из груди. В лаборантской настолько тихо, что пульс отдаётся мерной дробью, отражается от стен и с тройной силой долбит Олегу по мозгам. Его чертовски заводит то, какая она хрупкая: тонкие запястья, выпирающие рёбра, изящная шея. Химик прекрасно осознавал, что не имеет никакого права на грубость, не может сделать ей больно, но сам едва держал себя в руках. — Признайся, фантазировала ведь обо мне? Представляла, что это именно я заставляю тебя трястись от наслаждения? На это пошлое замечание Даша отвечает сдавленным выдохом и отворачивается, пока Олег не заметил, КАК она краснеет и нервно покусывает нижнюю губу от возбуждения. Её всю трясёт, староста очень хочет дождаться от него решительных действий и при этом безумно боится, что касания перерастут в нечто большее. После того случая ей было страшно и подумать о близости с кем бы то ни было, в её сознании всё это было пропитано отвращением и болью. Какое- то время ученица даже не могла прикасаться к себе сама, уверенная в том, что её тело не достойно удовольствия. Наедине с собой ей было стыдно, сразу в голове мелькали воспоминания о том, как её там трогал этот уёбок. Легче стало лишь с появлением в её жизни Волкова, и она, немного выпив за праздничным столом на Новый Год, отдавала себе отчёт в том, как она хочет своего учителя. Лёжа в ванне, часто думала о том, как бы было охуенно ощутить вместо собственных пальцев — его. — Да… — Что — что, староста? — Д…дааа, — признаётся девушка, и это даёт Олегу полное право действовать. Одна рука перемещается к пояснице девушке, а вторая неторопливо одна за другой расстёгивает пуговицы на блузке старосты. Девушка ощущает колючую щетину на своей шее, морщится от неприятных ощущений, но в эту же секунду шумно выдыхает от того, как губы Волкова касаются нежной кожи. Горячий язык обводит жилки на её шее, губы выцеловывают каждый миллиметр. Химик наглеет и начинает оставлять укусы, сперва нежные и осторожные, а затем заметные и болезненные, но при этом дико возбуждающие. Левая рука пробирается под ткань юбки и поднимается всё выше. Она одёргивает его руку, боится прикосновений ТАМ. Боится, что сделает больно. Шепчет «не надо», а сама изнывает от желания, тяжело дыша, и эта смесь ощущений одурманивает похлеще запаха формалина, заполнившего всю лаборантскую за 50 лет существования школы. — Не бойся, расслабься, зайка, больно не сделаю — его голос низкий, бархатистый, успокаивающий и заводящий до предела. Она нервно сглатывает и позволяет Волкову задрать юбку и отодвинуть ткань спортивного нижнего белья. — Дверь открыта, — с опасением произносит староста, задыхаясь от возбуждения, рвущегося из груди. — Мы тут одни, я проверял. — Олег продолжает покрывать её шею настойчивыми поцелуями. Касается пальцами промежности и чувствует, какая она мокрая, ухмыляется тому, насколько сильно она его хочет. Дотрагивается до самой чувствительной точки, и староста выгибается, сдерживая очередной полустон, прикусывая со всей губу. Химик целует её, ощущая железный привкус крови во рту. Наблюдает за реакцией. Правой рукой массирует упругую грудь. Чертыхается в попытке расстегнуть лифчик, чтобы не мешал. — Ебать, кто эти застёжки придумал, сложнее любой формулы, блять! — Давай помогу, — голос девушки стал глубже и «шершавее», что заводило химика до предела, до звёзд в глазах. Даша ощущала пятой точкой, как возбуждённый член болезненно упирается в ткань брюк, и это её одновременно пугало и заводило. Лифчик расстёгнут, она одной рукой его стягивает и вытаскивает из-под блузки. — Магия, ловкость рук и никакого мошенничества, — последний слог раздаётся более громким эхом, чем предыдущие. Волков нащупал нужную точку и начал массировать клитор, полагаясь на её реакцию. Щёки старосты стали чуть ли не багровыми, ей было стыдно, но волны удовольствия то и дело накрывали её с головой. Комната наполнилась откровенными стонами, Олег пытался заткнуть их поцелуем, подавался грубо, изучая её рот, целовал пошло, и ей это нравилось. Стыдно признаться, но это то, о чём она грезила, о чём фантазировала. Волков почувствовал, как она расслабилась и как ей хорошо. — Господи, блять, Олег, не останавливайся… — едва пересиливает себя, захлёбываясь собственными стонами. Дыхание становится чаще. — Хочешь кончить? Знаю, что хочешь, детка, — движения ещё интенсивнее, — но не так просто. — Умоляю… я сейчас… — Нееет, не так просто, староста. — моментально убирает руку и прекращает её стимулировать. — Блять, Волков, какого хера! — Что, обидно? Неприятно? Мне тоже было обидно и неприятно смотреть, как Антон за тобой ухлёстывает, как он пожирает тебя взглядом! Она резко поднимается с его колен и смотрит этим своим взглядом «ты ещё об этом пожалеешь!». Он лишь облизывается и взглядом указывает на дальнейшие действия. У Волкова колом стоит, и она знает, что с этим делать, лишь в теории. Ей неподдельно страшно и при этом безумно любопытно и охота попробовать его на вкус. Химик расстёгивает классические костюмные брюки и приспускает их до колен, тяжёлая металлическая пряжка ремня с волчьим профилем звякает по полу. — Я… я никогда не… ну…вряд ли тебе понравится. — Не волнуйся, понравится. Мне нравится всё, что ты делаешь. Блять, староста, ты такая охуенная, просто пиздец. И староста смущается, но ей льстят слова учителя. Льстят до такой степени, что она поправляет юбку, чтобы та не мешала, спускается на колени, недовольно хныкая от того, как твёрдо и неприятно коленям, спускает его боксеры и выдыхает. Она могла поклясться, что её зрачки расширились до такой степени, что заслонили радужку. — Вот это да… — сорвалось с её губ. Он действительно был большим, и что с ним делать — одному дьяволу известно. — Не стесняйся, обхвати его ладонью. Даа, вот так. По наитию девушка начала вводить вдоль по стволу, особое внимание уделяя крупным венкам и уздечке. Волков глотнул воздух и откинулся на спинку кресла, давая старосте простор для действий. Недолго думая, она берёт головку возбуждённого члена в рот, осторожно, будто от этого зависит её жизнь. С губ Олега Викторовича срывается приглушённый стон, и ей нравится это. Она входит во вкус, задевает языком уздечку, пошло причмокивает и наслаждается тем, как Олег кайфует. — Вот это устное упражнение, староста… бляяять, — её вид приближает к оргазму горазде сильнее невинных и слегка неумелых действий. Распухшие губы, горящие от желания глаза, расстёгнутая блузка и тяжкие придыхания. Она уже почувствовала себя увереннее, Волков только и успевал удивляться, откуда в этой хрупкой девочке такой напор. Олег чувствует, что скоро кончит. — Стоп! Староста подумала, что сделала что — то не так. — Больно сделала? Извини… — Нет, не то… я хочу по — другому. Девушка поняла, о чём он, и это её ужасало, хоть и безумно хотелось. Она была мокрая от вожделения, как никогда не была, даже в то время, как думала о нём, удовлетворяя себя в ванной перед сном. - Я боюсь... - как бы стесняясь самой себя, шёпотом бормочет ученица. - боюсь, что будет больно, как тогда. Взгляд исподлобья, ох, как он будоражил Олега. - Иди сюда, поднимись. Сядь. На стол, давай. - берёт её руку в свою. - Я понимаю, что страшно, но обещаю, что больно не будет. Будет больно - я остановлюсь, обещаю. Если ты хочешь, конечно, я не он, не буду брать тебя силой. - Нет, я хочу, правда, - тянется к Волкову за поцелуем, чтобы успокоиться. - Я осторожно. - Хорошо, я тебе доверяю. - он улыбается, тянется рукой к сумке и достаёт пачку презервативов. Она вопросительно смотрит на химика. - Что? Я подготовился. - шелестит обёрткой и натягивает резинку на член. - Давай, придвинься чуть поближе. - староста широко разводит бедра и зажмуривается. От страха никуда не денешься, но желание сильнее. Волков берёт её под поясницу, упирается членом во вход. - Готова?,- староста кивает, но не смотрит ему в глаза. - Не бойся,- медленно входит, боясь сделать неприятно. - Ай... - Тише, потерпи, сейчас пройдёт- задерживается в этом положении давая привыкнуть. - Сейчас станет полегче. Вот так, умница,- девушка обхватывает поясницу Олега и скрещивает ноги у него за спиной. Химик входит глубже, её тело расслабляется. - Не больно уже, Олежа, можешь двигаться. Волков целует старосту в ключицу, от остроты ощущений боль совсем исчезает, Волков аккуратно, но глубоко и приятно толкается внутрь. Она обхватывает руками широкую спину учителя, стеснения и след простыл. Олег предельно аккуратен, целует ученицу в шею, в ключицы, в губы, развратно, пошло и мокро, староста тихо шипит и стонет в поцелуй, не хочется, чтобы слышала вся школа, хоть Олег и убеждает, что никого тут больше нет. Это распаляет химика ещё сильнее, тот факт, что она ему доверилась и позволила сделать ей приятно, сносил крышу. Волков тяжело дышит, девушка еле сдерживает крик, рвущийся из груди, комната наполняется смачными шлепками кожу о кожу и почти одновременными стонами запретной, но такой сладкой страсти. - Быстрее, господи...- хнычет староста,- я уже скоро... Тон её голоса просто не даёт ему шансов продержаться дольше. Староста трясётся в сладком предвкушении оргазма, ещё несколько толчков, и мышцы влагалища ритмично сокращаются, заставляя Волкова кончить ещё через несколько движений. Девушка издаёт гортанный стон, а Волков тяжело дышит ей в плечо, улыбаясь. - Что, усвоила урок? - Вполне...Олег Викторович... - Староста, тряпочку намочи! - Слушаюсь, сэр! ***      "Староста, староста!",- звук доносится будто через толщу воды. - Староста, всю жизнь проспишь! - Я что, уснула, да? - Причём очень сладко, дорогуша...,- ухмылка, опять ухмылка эта!, - Жду в лаборантской после уроков...