На нем жарится закат

      Щиколотки Риндо ласково гладит морская пена — едва теплая вода касается разгоряченной кожи, цепляется за ноги, хочет утащить на дно.       Как и ее. ***       Поцелуй утром — нежный, ленивый, мягкий-мягкий, с запахом перьев и недавно отошедшего сна.       Поцелуй днём — игривый, короткий, задорный, предвкушающий и совсем чуточку — обещающий.       Поцелуй вечером — страстный, жгучий, необходимый.       Риндо помнит, как целовал ее в холодный лоб. Почему-то это словно высекли на подкорке сознания — не стереть, не вырубить, не забыть.       Утонула в море, когда рыбацкая лодка перевернулась — так ему сказал ее отец и принес искренние соболезнования, хотя должно было быть наоборот.       Риндо помнит это смазано, можно сказать, даже и не помнит почти. Мелочи ее образа рассыпаются, словно бусины, катятся вдаль, от дрожащих пальцев, от него самого…       Неожиданно ему предложили работу смотрителя маяка, мол, денег у тебя, сынок, не будет много, но должность почетная, вмиг авторитет приобретешь.       И Риндо согласился.       Сам даже не понял как, если честно.       Но согласился.       Работа в целом несложная — следить за огнем, изредка подбрасывать дрова и следить за лучем в любую погоду, благо, площадка полностью застеклена. Раз в две недели — на лодке плыть в порт, закупаться продовольствием и ехать обратно.       Не то чтобы Хайтани был не по душе такой расклад, но что-то в сердце тоскливо щемило, когда он смотрел на барашки волн, на переливы солнца на солёном блюде моря, на эту тихую, безмолвную гладь…       Было одиноко.       Хотелось бы, чтобы море и его поглотило полностью, без остатка, затопило раненое сердце, наполнило его вместо бурлящей крови ледяной водой и обглодало до костей.       Но Риндо был должен. Им. Ей. Себе.       И лишь иногда, когда на море был идеальный штиль, он позволял себе спуститься к кромке воды, опустить ноги по щиколотку, закрыть глаза и на мгновение представить, что вместо прохладной воды его ноги гладят ее руки.       Ее поднявшиеся со дна, нежные, ласковые руки.        ***       — Хайтани-сан! — взвизгивает девчушка за прилавком, едва видит подходящего к ней Риндо. — А сегодня яблоки по скидке, будете?       — Буду, — кивает Риндо. Яблоки он не особо любил, но порадовать девчонку хоть чем-то в его возможностях, так почему бы и нет?       Желтые наливные яблоки заманчиво поблескивали бочком на солнце, так и пленили взгляд! Вот представишь: кусаешь сладкое яблочко, аж зубы болят от большого куска, и сок медленно стекает по подбородку…       Она бы рассмеялась и бережно вытерла бы его лицо, а затем сцеловала бы сладость с мягкой щеки…       — Хайтани, дрова брать будешь? — мужик с топором резво перекатывает бревна, которые должны были вот-вот разрубить.       — Нет, спасибо, ещё есть.       — Как знаешь, — и возвращается к работе.       Риндо не любит задерживаться надолго в городе, но и на маяке тоже не особо приятно — каждая волночка, каждый проблеск напоминает о ней…       Опускает в воду руку, уже когда плывет обратно, и пальцы словно запутываются в чьих-то мягких, шелковых волосах. Достает руку быстро, дерганно, и разочарованно выдыхает. Наваждение.       До маяка добирается не глядя. ***       Глубокая ночь. Риндо разжигает потухающий костер, подкидывает дрова и, вздыхая, обращает взгляд к небу.       Звёзды в небе — искорки света в ее глазах. В ее вечно зелёных глазах. Или голубых?.. А, может, карих?..       Хайтани чувствует: вот этот образ, совсем рядом, но протягивает к нему руку — и возлюбленная обращается в прах.       Костер горит исправно, лениво потрескивая дровами, и Риндо одобрительно кивает сам себе, потягиваясь.       Смотрит в пучину моря, и вдруг среди волн виднеется ему женский силуэт: точеные плечи, тонкие руки, изящная шея, волны волос. И Риндо почему-то уверен, что это точно она.       Он сбегает по лестнице вниз, бежит туда — к воде, входит в море по колено, озирается по сторонам — без Луны ни черта не видно, но Хайтани понимает, что никого здесь и не было.       Он пробует зайти дальше, но спотыкается и падает на колени, опираясь руками на острые камни. Не чувствует боли — лишь расползающееся в груди разочарование.       Морская пена окрашивается в красный. ***       Риндо окончательно для себя решил, что он тронулся умом. Как можно объяснить, что он каждый раз видит ее образ в объятиях морской пены?       Возможно, ему стоит обратиться к мозгоправу — или как их называют местные жители? Не важно.       Важно то, что он содрал в кровь ноги и руки, и городские жители на него косились, но Риндо не предавал этому значения. Пусть смотрят на него красивого, ему-то что?       Но ее образ не хотел отпускать его, мерещился все чаще, все яснее, и Хайтани не выдерживал.       А, может, падать с крыши маяка — совсем небольно?       Риндо бьёт себя кулаком по голове — чтобы сошло наваждение, чтобы всякие мысли не лезли в голову, чтобы не видеть во снах, наконец, ее.       В свободное время — как и сейчас — он садится на торчащий из-под воды камень, опускает ноги в воду, чуть выше голени, и закрывает глаза.       Волны гладят его ноги, но не покидает ощущение, что его ноги гладит что-то ещё. Риндо открывает глаза и видит, как тоненькие руки бережно касаются щиколоток, чутка царапают ногтями, холодят разгоряченную кожу.       А рядом сидит она. Или не она?.. Может, Риндо начинают мерещиться прикосновения? Все, приплыл, думает Хайтани, но глаз с девушки не сводит.       Она, почувствовав чужой взгляд на себе, поднимает лицо, и немного краснеет.       — Риндо, — хрипит ее нежный голос.       И Риндо жмется к ней, и рубашка его промокает насквозь от мокрого тела, и сердце трепещет, словно выпрыгнет из груди.       — Наоки, — срывается с его губ, и сам он этими же губами жмется к ее.       Поцелуй выходит солёным, но для них он самый сладкий. Воздуха не хватает, но им все равно — есть только они и ничего больше.       Хайтани опускает взгляд чуть ниже и едва не охает.       У Наоки вместо ног хвост. Самый настоящий. Русалочий.       — Если коротко, то мне повезло выжить, — нервно смеётся Наоки, — хоть и таким образом.       И глаза ее добрые — ореховые — смотрят прямо на него.       Риндо вспомнил — а может, никогда и не забывал, — что у Наоки была фамилия Хирано. Глупая, честно говоря. Хайтани ей идёт куда лучше.       — Риндо, прости, — вдруг тушуется Наоки, опускает взгляд вниз и берет своими пальчиками его широкую ладонь.       — Что такое? — недоумевает Риндо, касаясь едва заметных чешуек на плечах возлюбленной.       — Я не должна была тогда плыть в такую погоду, и…       Риндо не даёт ей договорить, вновь целуя — напористо, настойчиво, собственнически, и Хирано протестующе мычит, крепче сжимая пальцы.       — Этого уже не изменить, — Риндо запускает пальцы в мокрые волосы, гладит и немного, самую малость, оттягивает их. — Тебе не стоит извиняться, дурочка. Ты ведь меня больше не покинешь?       Наоки, глядя на такого Риндо, не могла не поджать губы и не прижаться к его груди. Там, где-то внутри, быстро билось его сердце.       — Не покину. ***       — Ну где ты там? — смеётся Хирано, все дальше уплывая от Риндо.       — Ну, не у меня русалочий хвост, — Хайтани плывет сзади, стараясь догнать Наоки. Та, в свою очередь, машет хвостом, дразнясь, и изредка уплывает на дно, всплывая совсем скоро.       Хирано заплывает сзади Риндо под водой, вынырывает, пытаясь напугать Хайтани, но тот хватает ее за плечи и прижимает к себе. Их обнаженные груди соприкасаются, и Наоки слабо бьёт Риндо по плечу — скорее от смущения.       Риндо льнет к ее солёным губам, сминает их неторопливо, медленно, наслаждаясь происходящим, а Наоки подхватывает, отвечая не менее нежно.       — Не устал? — Хирано смазанно целует его в плечо, затем в шею и напоследок — в уголок челюсти.       — Немного, — признаётся Риндо, поглаживая кожу возлюбленной, и Наоки догадывается, что устал Хайтани до чёртиков, просто ей не говорит.       — Тогда давай на берег.       — Я буду первым! — Хайтани задорно смеется, набирает воздух в лёгкие и ныряет в воду.       Хирано плывет следом.       Кто из них доплывает первым — непонятно, но и не особо-то и важно: Наоки поднимает верхнюю половину над водой, валит Риндо на песок и забирается сверху, пока Хайтани, принимая полусидячее положение, одной рукой прижимает ее к себе за талию, а другой — за шею.       Поцелуи пьянят, и хочется ещё, но Хирано вдруг отстраняется немного и шепчет в приоткрытые губы:       — Не плыви завтра в город, ладно?       — Почему?       — Доверься мне, хорошо?       — Только если ты все объяснишь.       — Сам поймёшь, — хмыкает Наоки, выпутываясь из объятий Риндо. — Мне пора уходить.       И Риндо послушно отпускает. ***       — Хайтани, где тебя черт носит? — слышится раздраженный голос начальника. — Почему тебя нет в порту?       — Наткнулся на риф, пока выплывал, требуется ремонт.       — Да ты эту местность как пять своих пальцев знаешь, как к черту риф?! Времени тебе до завтра — иначе без зарплаты останешься!       Гудки.       И лодка — совсем целая — покачивается на волнах.       Через несколько часов ничего не происходит, и Риндо начинает недоумевать, но краем глаза улавливает маленькое чёрное пятнышко на горизонте, стремительно надвигающееся.       Шторм?..       Ещё через полчаса тучи полотном обволакивают небо, и становится темно. Море начинает волноваться, и ветер свистит беспрерывно, и лодка все сильнее раскачивается.       Море волнуется.       А Хайтани бы в это время только выплывал бы из города.       Он смотрит через стекло на бушующую стихию и думает лишь об одном. Как там Наоки? С ней все хорошо?       Терзаемый беспокойными мыслями, Риндо лег спать. ***       От лодки остались одни доски — видимо, знатно ее вчера потрепало.       Риндо заходит по пояс в ледяную воду и замирает. Наоки нигде не видно.       Вдруг спину оббрызгивает холодной пеной, и Риндо чертыхается от неожиданности, падая прямо на морское дно. Прямо на дно ее ореховых глаз.       — Риндо, — и она жмется к нему всем своим телом, всем своим естеством, и в холодной воде становится невыносимо жарко.       — Дурочка, — он беззлобно ворчит, прижимая возлюбленную к себе. — Не пугай так меня, ладно?       — Я подумаю, — смеётся Хирано, поглаживая Риндо по волосам.       Солнце медленно катится к горизонту, и дым от маяка заменяет облака.