×××

      Жизнь не кофе с молоком, не холодный ящик, в котором ребёнок хранит игрушки, не руки с запахом яблок, не дорога домой. Осень наступает незаметно, между взмахами ресниц, на которых застывает дождевыми каплями. Щекочет коленные чашечки зябкою дрожью. Мурлычет у самого ушка, ослабляет терпким поцелуем в шею и вгрызается в артерию. Осень не окончание лета, не карамельные леденцы и не первые заморозки, но чувство, которое спит внутри нас, чай с лимоном и сахаром, горькие таблетки от ангины.       Она пришла, чтобы напомнить о смерти. Разбросать листья детской аппликацией. Мы втаптываем их в грязь, никому не нужные и не любимые. Небо кутается в облака из сажи и олова. Мелко чихает проседью града. Чернеющие виноградники шепчут о том, что запамятовано. Гадкая осень. До корней волос промозглая и нескладная. Женщина в возрасте с запахом вина и ладана, морщинками в уголках глаз и рваной вуалью. Дышит средь каменных громадин города. Дома темнеют удушающей серостью, смятые простыни шепчут остаться. Последние частички тепла растворяются в воздухе. Всего один шаг — и ты в колыбели из ветра и осенних туманов. Без желанья остаться, но и без выбора.       Варсус врывается в эту осень. С болью хрипит укутанное в шарф горло. Мягко обнимает грубая вязка свитера. Лопухоидная жизнь продолжается с каждым звоном будильника, счетами за коммуналку, лязгом связки ключей, знаменующей возвращение. Скудная квартирка укрывает неровными стенами и молочной белизной кафеля, старые половицы робко всхлипывают. Нежность мягких одеял — только насмешка, тоска по месту, что звалось бы домом. Бледно-жёлтый искусственный свет вездесущих ламп сверкает в претензии на уют.       Варсусу плохо, у него температура, рассыпается на языке порошок лекарств. Боль простреливает виски метко и наугад. Жар разливается по раскрасневшимся щекам, прикрываются глаза, устремлённые в потолок, звуки маятника, затерянные в глубине квартиры, никогда не закончатся. Чужие ловкие руки достают градусник, поправляют одеяльце, что чуть-чуть съехало. «Сколько положить тебе сахара?» — на грани слышимости. Приглушённые шаги в сторону кухни.       Лысый кот сворачивается на краю и погружается в сон. После третьего взмаха ресниц Варсус забывает, что должен был ждать. Дыхание затихает, будто сливается с тишиной. Ночь сгущается гладью морозного холода, мерцают за окнами отблески фар. Звёзды рассыпаются по небу, как хлебные крошки. Девушка опускается рядом и с волнением держит его за руку. Столь ненужный ему сейчас жест, не значащий ничего, кажется слишком интимным. Словно обжёгшись, тонкие пальцы отдёргиваются.       Она пришла и появилась в его жизни. Будто именно здесь и было её место. Улыбнулась знакомо-ласково: «Зови меня Дафной». Имя перекатывалось на языке и напоминало о патоке, солнечном свете и оливковых деревьях. Лёгкость волос её, мягкие линии скул, родинки на запястье горели клеймом под закрытыми веками. Он открывал глаза, вздрагивая, отгонял наваждение. Хлопал ресницами, будто это поможет, будто раскрошит выжженный образ. Варсус не верит в такую любовь, но влюбился с первого взгляда.       Волны отступают и возвращаются к берегу. Люди с рыбьими глазами и когтями из стали ныряют в туман со вкусом сажи. С неба сыплются штукатурка и запах травяного чая. Варсус просыпается. В бреду лихорадки он не знает, всё только чудится или Дафна действительно здесь. Он тянет руку, но мысли путаются, одеяло сжимается вокруг тела, кашель почти вырывается из груди, и Варсус не помнит, куда и зачем он… Девушка хватает его за руку, пальцы переплетаются. Он должен сказать спасибо за её заботу, должен сказать хоть что-нибудь, но все силы отняты смертельной болезнью. Дафна думает, у него простуда, ходит в аптеку и уже пятый день подряд обещает, что он поправится. Варсус выдавливает улыбку и улыбается вместе с ней. Скулы почти не сводит.       Когда она исчезает в пространстве тёмных коридоров и мигающих лампочек, Варсус наконец может не сдерживаться. Он бежит к раковине и почти падает. Болезнь скручивает его и бьёт носом о кран. Приступ кашля вырывает что-то внутри, вытекает из горла алым. Варсус яростно сплёвывает бутоны, трясущимися пальцами вытягивает колючие стебли. Слёзы стекают по лицу и жгут кожу, собственное отражение кричит неузнаваемостью. Варсус проглатывает обиду, проклинает себя и своё одиночество. Когда кашель стихает, почти не больно. Нелепо непослушными руками, не глядя, он отбрасывает цветы в сторону. Он не знает, лепестки красные сами по себе или от его крови, перемазавшей раковину и половину свитера. Варсус сбрасывает одежду, позабыв про холод. Даже после мыла и воды его руки чудятся красным.       Дафна уходит, но всегда как будто остаётся на холодном кафеле, смехом за чужими занавесками, на ковре в прихожей. Варсусу тошно, он не может сидеть в собственном доме, даже листья в парке шепчут её имя. У Дафны парень то ли ветеринар, то ли биолог, кольцо на пальце и скорая свадьба. Счастливые отношения длиной в несколько лет просто не могут быть разрушены по чьей-то прихоти. Девушка не появляется у Варсуса вот уже тринадцатый день — собственный разум подводит — как заключённый, он отмечает их насечками, но не на стенах, а на своей коже. Какой смысл жалеть себя, если ещё немного — и всё закончится? Любовь к Дафне не делала его чище, не давала то пресловутое чувство порхающих бабочек. Ему постыло всё, бесполезно. Он не хотел её завоёвывать.       Воздух колет тоской и жестокостью неба, злобно бьётся в закрытые окна. Искорёженные ветви деревьев трещинами разрубают покрывало реальности, хрустят под ногами, как старческие суставы. Яркость деревьев сгнила, оставив прогорклое послевкусие. Грязь измазывает подошвы и людские души. Осень не желает заканчиваться. Счёт дням совсем потерян, не помогает календарь телефона. Бледность расползается по лицу, боль накапливается внутри и вышибает остатки мыслей, лёгкие напоминают ботанический справочник. Целых пять раз подряд Варсус забывает вдохнуть, а потом мучительно кашляет. Тело оседает на пол против воли. Варсус заставляет себя жить, цепляется за каждый вдох, прислушивается к звуку капающего крана — единственному вне его тела, что сейчас реально. Доставать разросшиеся цветы — страшно и бессмысленно.       В дверь позвонили, но, может, всё только чудится?