Chapter 2 — Когда чужие шансы слишком велики

Шура,Шура... Шура... В темной-темной комнате, в поздний-поздний час я сидел, сгорбившись над изрисованным блокнотом уже около двух часов и думал, думал, и ещё раз думал... Я даже домашку никогда так долго не делал, а уж тем более не уделял ей так много времени, как сейчас какой-то китаезе! Конец карандаша был полностью погрызенный, грифель нуждался в заточке, а сделанные мною записи за все два часа представляли из себя горькое ничего. Ни-че-го. Все было плохо, все было потеряно, все ушло в самый наихудший исход из всех возможных событий. Так гадко я чувствовал себя впервые. Меня так просто отшили? Да даже не просто отшили, а извинения мои не приняли и назвали ублюдком! Это конечная. Мне не спастись. Сегодняшний день был одной сплошной палитрой моих эмоций, мешавшей цвета друг с другом и получавшей самые отвратительные оттенки. Если говорить проще, то день — пиздень. Мои планы по завоеванию новенькой для усмирения буйного Миши потерпели полный крах! Причем сам Миша задействован не был - новенькая сама крутанула меня на сто восемьдесят градусов от себя и ясно дала знать, что я её недостоин. От того мне и было настолько гадко! Я хотел вызвать негативные эмоции у Миши — по итогам сам их и прочувствовал. Я хотел показать ему, что девчонки не всегда выбирают мразей — по итогам просто опозорился! Да уж, плохой из меня герой. Ужасный из меня герой. Не надо было сегодня торопиться с вылазкой на мотике по душу Шуры, лучше бы все пункты продумывал, а потом действовал строго по плану! К слову, сейчас я и пытался выкарабкаться со дна моего позора и продумать более менее логичный план, по которому уже буду идти. Получалось плохо. Получалось просто ужасно. Но я пытался. Пытался составить хотя бы приблизительный план действий на завтрашний день, потому что составить план В ПРИНЦИПЕ мне было тяжко. Прикидывал все возможные варианты: я мог бы подойти к ней завтра и извиниться по нормальному. Позвать её гулять, назвать её по имени... Она же наверняка из-за этого обиделась на меня! Неловко вышло. Следующий вариант... Эм... Ну больше я ничего и не мог придумать! Остальные варианты не включали в себя извинений, и этого я позволить себе не мог. Слишком по-хамски. К тому же, я сегодня обосрался уже целых два раза! Целых два! Девчонки больше трех проебов не прощают. Если не больше одного. Поэтому у меня есть всего один шанс, если он конечно был, на который я очень надеялся и не имел никакого права его пропустить. На кону стоит самолюбие Мишки! Я должен дорваться до желаемого любой ценой. Слишком уж сильно он начал меня бесить. Пока я пытался придумать план, я то и дело вырисовывал всякий бред на листочке, который с каждой минутой все больше заполнялся этим бредом и показывал мне, каким бредом я занимаюсь. На листочке не было записано ничего, кроме: "План по завоеванию Шуры: пункт первый:". И больше ничего! Ладно, туда я впишу: "Извиниться и позвать гулять", но а дальше то-что? Дальше пойдут пустые пункты? Слабо, очень слабо. Да и вообще, разве нельзя просто подойти и в лицо сказать ей, что Миша — мудак? В принципе можно было. Хотя нет, не вариант. Ну, возможно раньше это и имело хотя бы маленький процент на выигрыш, но явно не сейчас, когда мнение Шуры обо мне находится где-то под её ногами. И мои слова вряд ли имели какой-то вес в её жизни. Ну, я так думал после сегодняшних выходок. И как я вообще мог забыть о том, что предложил ей встречаться прямо в коридоре во время "экскурсии" и был благополучно отшит? Да уж. И потом приехал с подарком, ожидая самый благоприятный исход, когда сам поступил как мудак. И кто больше мудак из нас двоих, а, Миша? И все-таки, мы разные. Я не похож на него. Я нормальный, а он самовлюбленный болван. Как мы вообще общались до сегодняшнего дня? Я вырисовываю очередную ромашку на листочке, изредка поглядывая на время. Половина второго. Вставать мне в колледж рано, к восьми утра там уже надо быть... Я решил, что буду ходить как минимум для того, чтобы успешно закрыть летнюю сессии и кайфовать, но честно, моего рвения это делать видно не было. Я и сам это понимал. Да моей любовью к учебе и не пахло. Да, я считал, что был умён вполне, но... Может это вообще было и не так. Может, по сравнению с интеллектом китаяночки... Точнее, Шуры, я был вообще дегенератом. Ну и какая разница, а? Я на другом факультете учусь, у меня мозг другой, специальность другая, да вообще всё другое! Это у неё там со своим Мишкой все "очень похоже"... И всё равно, разве в их группе нет кого получше него? Ну хотя бы кто-нибудь. Я знал некоторых ребят оттуда, они все очень хорошенькие да умненькие, с девчонками, вроде, в ладах, а она все равно положила свои китайские глазища на него! Ну ладно. Это, надеюсь, ненадолго. Я потираю лицо ладонями и устало вздыхаю. Глаза сами закрываются. Я в последний раз гляжу на изрисованный листок без единой пометки, убеждаясь в том, что я страдал херней целых два часа и откладываю его в сторону. Настольная лампа выключается и моя тяжелая туша встречается с кроватью. Такой мягкой-мягкой кроватью... Я уже заранее представляю, что утром в колледж встать не смогу. Ну никак. Не получится. Но я же постараюсь, правда? Да, я правда постараюсь.

***

Утро наступило для меня в семь утра. И то, можно сказать, не по моей воле! Я бы благополучно проспал колледж, если бы в мое рыло прямыми лучами не светило солнце. Ну я просто не могу валяться в постели дальше, пока мое превосходное лицо так безжалостно жарят! Это слишком жестоко. Почему оно вообще решило меня разбудить? Решило, что я реально должен сдержать свое обещание по прилежному закрытию летней сессии? С какого черта оно решает за меня? Я хочу спать, при чем очень, а значит, я могу себе это позволить! Я свободный молодой человек, у меня молодость одна и тратить её на какие-то колледжи по утрам я не намерен! Да, точно, так я и решил. Никуда я не пойду. Я буду дальше спать. Именно поэтому я отвернулся от окна, весь нахухолился и вжался носом в подушку, что прижал к груди. Но хоть глаза я и закрыл, сон не наступал. Я не знал, сколько прошло времени, но по ощущениям минут двадцать. А сна так и не было, как и пропажи солнца. Оно отбрасывало солнечные зайчики на стену, за которыми я наблюдал. Да я даже сам не заметил, как открыл глаза и начал пялить на них, а не пытаться уснуть! Может это знак? Знак Вселенной, что пора менять свою жизнь? ...Ну хорошо. Я отбрасываю одеяло в сторону, решительно подскакивая на пол. И мгновенно жалея об этом. Холод прошелся по моей коже табуном мурашек, как трактор по полю, а сознание видимо ещё не осознало, что я реально решил встать, и начало мутнеть. Из-за чего я чуть не грохнулся на впереди стоящий шкафчик. Может ну его? Лягу дальше спать... Но холод уже отступил, как и секундное помутнение... Ну блин... Почему я все-так не упал на шкафчик? Так бы я заработал себе сотрясение и имел уважительную причину, чтобы не идти в колледж. Но на шкафчик я так и не упал, сотрясение не получил, а значит и уважительная причина сама по себе не нарисовалась! Обидно как-то, блин. Я медленно пошёл в ванную по холодному скрипучему полу, с которым сейчас ассоциировал начало дня. Да под эту ассоциацию подходила вся неделя. Вся моя жизнь. Ничего не меняется, всё серое-серое... Монотонное. Как будто бы у меня вся жизнь как февраль или март — слякоть, тучи, редкий снег. И ничего более. Хотя на улице уже апрель, вроде всё должно быть хеппи-хеппи, а по итогу я с каждым днём всё больше сэд. Я включаю тёплый напор воды, грея под ним руки. Странная привычка, но без неё я жить не могу. Она одна из немногих, что разбавляет мои серые дни теплом и светом... Взгляд мой зацепился за стакан с щётками и остановился на старой розовой. Девчачьей. Маминой. Интересно, чем она сейчас занимается на работе? От мыслей о маме стало теплее. Намного. Именно сейчас я и ощутил всю красу апреля, потому что стал ещё больше хэппи. Интересно, а она будила меня с утра? Если сейчас семь, то она должно была это делать примерно тридцать минут назад. В половину седьмого она уже уезжает на работу, но никогда не забывает хотя бы попробовать меня разбудить. В моей голове всплывают отчетливые картинки, как мама сначала уходить в коридор надевать сапожки, а затем идет в них ко мне в комнату, постукивая каблуками. Я видел эту сцену всего несколько раз, когда очень рано просыпался, но она стала такой обыденной. Такой реальной и теплой. Такой её. Она стала чем-то в роде привычки, ритуалом по утрам в роде завтрака или умывания. Мелочь, но какая. Я только сейчас заметил, что впервые обратил на подобное слишком много внимания. Обычно я об этом даже не задумывался. Ну, мол, сделала и сделала... Но... Руки уже так щипать начало под струей воды... Я вздыхаю, поднимая голову на свое отражение в зеркало. И всё-таки, обычно я просыпаюсь хотя бы на минуту, когда мама меня будит, а сейчас я даже такого не помню. Может быть, она перестала меня будить? А как давно? Я же даже этого не замечал до сегодняшнего дня. Стало как-то обидно за свою мать. Она делала для меня такие вещи, надеялась, что я, как тому положено, встану и пойду в колледж, а я... А я даже не обращал внимания на такие маленькие, но героические поступки. Стало тошно от себя. Может, мама перестала меня будить, потому что перестала верить в мое... В меня. Перестала верить в мою любовь к учебе, хотя я никогда её и не любил, перестала верить в мою дисциплину, которую она во мне взращивала самостоятельно, перестала верить во всё, что связано со мной и учебой, а потому и перестала. Стало до невыносимости больно. Стало стыдно, ведь я это заслужил. Разве такого меня хотела воспитать мама? Она просто устала надеяться, что я когда-нибудь исправлюсь. Что? Почему я вообще о таком думаю? Но ведь даже сейчас я не хотел идти в колледж. Но я пошел. Я собираюсь. Я встал на путь исправления. И то, я хотел передумать. Нет, я не слабее своего слова. Хотя кому я пизжу, я намного слабее своего слова. Руки, по ощущениям, уже сварились под напором воды, а мое отражение в зеркале превратилось из симпатичного парня в горбуна из Нотр-Дама. Ещё немного, и меня стошнит от самого себя. Я резко поворачиваю кран, встречая лицом ледяную воду. Аж полегчало. Хоть согревание своих рук и было моей привычкой, я все чаще стал замечать, что подобные штуки уводят меня куда-то далеко. Далеко-далеко из себя. И мне это жуть как не нравилось. Как будто душу мою забирал сам сатана на растерзание, стоило мне дать слабину. Почти любые мысли уводили меня в эти темные переулки собственного сознания, где я терялся без фонарика. Слава яйцам, что этот фонарик, то есть я, вовремя появлялся и прекращал эти мысли подобными действиями, что я делаю сейчас. Просто ошпарить себя холодной водой, вроде как, достаточно. Я замечаю, что успел пролить воду на пол из раковины, цокаю, и пока тянусь за зубной щёткой, роняю стакан прямо в раковину. Мелочь, но какая. Какая, сука, бесячая. Ставлю стакан на место, быстро чищу зубы, старательно избегая свое отражение в зеркале. Чувствую себя на свидании с самим собой. И похер, что у меня толком не было свиданий! Даже когда у меня были... Эм, ну... Девчонки, я их толком никуда не приглашал. Ну, киношка, туды-сюды... И всё. А что ещё? Я все равно их, как партнерш, толком-то не воспринимал... Ну я и сволочь. Да блять, почему? Утренние умывания, вроде как, должны делать лучше, а не хуже. Зубная щётка отправилась в стакан, который я уже успел поставить, и как только она оказалась в нем, стакан снова упал. Ну и похер! Раз так хочет, пусть валяется. Я больше помогать не буду. Окончательно я убедился, что утренние умывания делают только хуже, когда получил леща от полотенца. Кто ещё меня ненавидит в этом мире? Мама? Нет, замолчи. И вообще, какого хера я стою на месте?! Я встал, ну, конечно только по ощущениям, в семь утра, но пока валялся и делал свои мыльно-рыльные процедуры, прошло, наверное, минут тридцать! И я опять, блять, опаздываю. Я со всех ног кинулся обратно в комнату, чуть не поскользнувшись у двери. Меня теперь ещё и холодный, скрипучий, ебучий пол ненавидит? Ладно, эта ненависть хотя бы взаимная! Я накидываю черную рубашку, пытаясь отыскать взглядом брюки. Пока застегиваю их, ногой подпинываю рюкзак из-под стола. Господи, какие хоть сегодня пары? Я неуклюже беру дневник, роняю его на пол, подбираю и опять роняю. Хорошо, его я тоже ненавижу. Пока листаю пустые страницы, даже не обращая на них внимание, вдруг понимаю, что в дневнике у меня ничего нет. И тут у меня к самому себе возник вопрос; почему я листал пустой дневник, надеясь, что там что-то будет? Ну пиздец. Пока пытаюсь найти телефон, напяливаю носки, опять чуть не поскальзываюсь и уже начинаю орать матом на всю квартиру, как наконец его нахожу. Он лежал на столе. На столе, с которого я взял дневник и из-под которого доставал рюкзак. Вопрос; почему сразу не увидел? Честно не знаю. К слову, телефон, по каким-то прекрасным, чудесным и просто восхитительным причинам не собирался включаться сразу. — Кирюш, ты чего ругаешься так? — я вздрагиваю, роняя телефон с рук прямо на пальцы ног. — Ма? — единственное, что я выпалил писклявым голоском, прикусывая губу от боли. Почему телефоны такие тяжелые?! Почему ещё не додумались до того, что если такая махина упадет на пальцы, то будет очень-очень больно?! Я встряхиваю башкой, отпинываю телефон и поворачиваюсь к маме. К мамочке. А почему она не на работе? — Почему ты дома? — У меня к тебе такой же вопрос. — я поднимаю на неё взгляд, до этого устремленный на её новую пижаму и сталкиваюсь с немым вопросом в глазах. Но помимо него я вижу там... Презрение, что-ли. Разочарование... В горле появился стойки ком, похожий на кучу осколков стекла, который я даже проглотить не мог. Лишь поджал губы и дальше на неё смотрел. Стоп, почему она такое спрашивает, если пары ещё, вроде как, не начались? Я что... — Ты время видел, Кир? — ... Нет, не видел. Но... Но видишь, я собираюсь уже. Я может... Ну, мам! Я опоздаю всего на пять минут! — я медлю, перед тем как начать говорить, лишь крутя головой. — Кир, время час дня. Сколько?! Я замер, смотря на её спокойное лицо. Сколько время? То есть, я ошибочно думал, что время семь утра? Почему я вообще сразу не посмотрел? Телефон же, вроде, под рукой был... Но даже это сейчас не самое главное! Главное стоит передо мной, буквально в двух метрах, излучая... Ничего. Ни этого разочарования, что я в её глазах опять ошибочно увидел, ни презрения, ни злость. И позитивного ничего не было. Ей было все равно. Абсолютно по барабану. Она была спокойна, стояла и молчала, прожигая меня таким же ничего не выражающим взглядом. Стало обидно за неё, ведь теперь я действительно видел, что она настолько во мне разочаровалась, что перестала как-то реагировать на подобное. Стало тошно от самого себя. Стало до невыносимости больно. Единственное, что я услышал после, наверное, часа молчания, это был её усталый выдох. — Пойдем кушать. Поговорим. — и она просто развернулась и пошла на кухню. Я посмотрел на настенные часы, про которые вспомнил только сейчас, и, оказывается, прошла всего минута, а не час. Мне даже страшно было за ней идти. Нет, я и говорю, что ничего негативного от неё не исходит, но... Блять, почему? Почему "поговорим"? Почему я снова её обманул? От этой мысли я даже вздрогнул. Почему я... Почему она меня не разбудила? А должна была? ... Нет. Я сел на стул, устремив взгляд в окно. Она сидит напротив меня и я впервые ощущаю такую сложность в поворачивание головы. Я не могу на неё смотреть. — Кирюш, скажи, тебе тяжело в колледже? — я резко повернул на неё голову. — Ну, это я к тому, что ты уже не в первый раз опаздываешь... — я пожалел о том, что посмотрел на неё. Мама смотрела на меня заботливо и добро, слушая, как закипает чайник и излучала одну лишь любовь. Любовь ко мне. И я впервые чувствовал не благодарность за это, а стыд. Разве я это заслужил? — Ты только скажи и я... Мы с папой все решим. Если надо, то подберем другой колледж, на домашнее обучение... — Не упоминай его, пожалуйста. — я все ещё не смотрел на неё, сжимая руки на коленях. Меньше всего мне хотелось слышать о нем. Я его даже за отца не считаю. Для меня он никто, а вот для неё... — Он не будет в этом участвовать. — Он твой отец! Он, как никак, алименты платил, он... — я не сомневался в том, что она будет его защищать. —Да он ничего не сделал! Ма, он мне никто. Его нет в моей жизни. И никогда не будет. — я все-таки осмелился поднять на неё взгляд и тут же опять об этом пожалел. Между нами повисло молчание. Раздражающее, долгое, терпкое, некомфортное... Сто неприятных характеристик ему можно было придумать. Я ненавижу это молчание. Оно говорит, шепчет мне омерзительным тоном, что я сделал что-то не так, обидел кого-то, поступил как самый главный антагонист этой истории. Я всегда ненавидел и буду ненавидеть это молчание. Ненавижу так же, как и сегодняшний день меня. Ненавижу так же, как разговоры о нем. Я не вытерплю, точно не вытерплю, если мы не сменим тему. Если мы срочно не сменим тему и мама не начнет говорить со мной по существу. Она же не для этого меня позвала? Ну пожалуйста. — Он тебя воспитал. — Это была последняя капля. Я резко встал, откинув стул, и быстро пошел в свою комнату. Ничего больше не скажу. А мама даже за мной не пошла. Я не услышал её шагов, не услышал возмущений или хотя бы усталого вздоха... Ничего не было. Я знаю, что ей все равно. Стало обидно за себя, ведь мать относится так наплевательски к собственному сыну. Стало тошно от всей абсурдности ситуации. Стало до невыносимости больно. И всё-таки, я понимал, что сам довел её до такого. Я сам... Всё сам. Даже этот разговор начался, по сути, из-за меня. Всё снова из-за меня. Я готов расплакаться как самая настоящая сопливая девчонка. И мама всё ещё не пошла за мной. А должна? ... К моему сожалению, опять нет. Хлопнув дверью, я подобрал телефон с пола и открыл расписание. Осталось всего две пары. Я могу прийти, чтобы не быть позорным лохом перед самим собой, ведь я уже решил, что начну нормально учиться. Я решил это, по сути, из-за неё. Из-за мамы... Всё из-за мамы. Но это даже не стыдно, ведь я, такой благородный сыночка, стал делать что-то ради неё. Наконец-то что-то ради неё. Глубокий вдох, я подхватываю портфель, в который уже успел положить учебники, которые хотя бы имелись. Я надеюсь, что не столкнусь с ней в коридоре. Пожалуйста, нет. Я пулей вылетаю из комнаты, кидаю рюкзак куда-то около двери и спешно надеваю кроссовки, даже не смотря в коридор. Нет, не смей выходить из кухни. Ни за что не покидай кухню, пока я не уйду. Пожалуйста, мама. Но когда я надевал красную олимпийку, со вчерашнего дня висевшую в коридоре, я успел уловить её взгляд. Нет, в этот раз я не буду его анализировать. Нет, ни за что. Но когда я уже выходил за дверь, в голове всё-таки мелькнула мысль о том, какая же я сволочь. Она же плакала из-за меня. Всё снова из-за меня.

***

— Нихухры. Какими судьбами? — первое, что я услышал, заходя в столовку. Это был Лёха. Единственный, с кем я вчера виделся только на обеде. — Кир, мне кажется пары начинаются с восьми. Но это только слухи, да. Лёха встал, протягивая мне руку. Я долго смотрел на неё, даже не понимая, зачем он мне её тянет. — Всё норм? Ты че, встал только? — Лёха самостоятельный. Пока я всё ещё не понимал, зачем он тянет мне руку, он вытащил мою и сильно сжал в своей. Теперь доперло. — Ты помятый чета. Ревел, да? Ну ты не подумай, мы не осуждаем. — странно усмехнувшись, Стася жевал пирожок и тоже тянул мне руку. В этот раз я не сглупил и пожал её в ответ. Лёха, вроде, не обиделся. Я уселся рядов со Стасей, то бишь напротив Лёхи и Миши. И сидел я, конечно же, напротив причины своих ночных кошмаров, которая успешно меня игнорировала. Он не то, чтобы протянул мне руку, он даже не посмотрел на меня. Вот же сволочь! Ну ладно, мы, пока что, вроде друзья. О моей неприязни он не догадывается, вроде... Поэтому я, хоть и помедлив, протянул ему руку. Которую он, сука такая, тоже проигнорировал. — Эу. — Он поднял голову. Аллилуйя! — О! Кира! А т-ты где пр-ропадал? Весь д-день тебя не видно... — Он пожимает мне руку и я чувствую, как невидимые и несуществующие блохи с его головы перебежали на мою руку. И это далеко не мурашки. Он сжимает ладонь и продолжает держать меня в своих клешнях. — Да так... — Я опускаю взгляд на наше рукопожатие и молюсь всем богам, чтобы никакая инъекция не передалась мне от него по блютузу. Господи, да отпусти ты уже меня! — Это неважно, Миш. — Ну ты см-мотри! Мы жже и твоей мамке рассказать можжем. — Он тоже странно усмехается и наконец отпускает меня, но это меня не сильно уже волнует, хоть и пять секунд назад я хотел силой вытащить свою лапку из его культяпки. Как он назвал её? Кулаки аж зачесались, ей Богу! — Ты не ахуел ли, Мих? — я чувствую, как над моей головой появляются невидимые тучи, готовые обрушить на Мишу нескончаемый ливень. Он, наконец то, превратит его из кучерявого и такого особенного в обычного пацана. Да как он вообще смеет? — Ты че, Кир? — В смысле "Че", Стас?! — у пацанов даже брови поднялись, ведь вместо привычной Стаси я назвал его мужским именем. Хотя он тоже сейчас походил на бабу. Блять, они что, все не понимают? — Если ты про мамку, то я думал, у нас уже усвоено... Что. Какое усвоено? Что усвоено? Я сомневаюсь, что пирожки продолжили усваиваться в его животе после этих слов. Блять, они что, все не понимают, что так нельзя?! Один Лёха сидит и смотрит на нас всех, как на ненормальных! — Кира, ты... — Миша явно не понимал, почему я настолько сильно хочу ему въебать. Вчера тоже хотел. А сейчас, наверное, исполниться мое желание. — Да заткнись! Ты, блять... Да ты сын... — Я не успеваю договорить, как меня в бок пихает Стася. Ему тоже это не нравится и он тоже хочет кое-кому въебать. Наверное мне. — Ты берега то не путай. Ты че как девка, а? И то сам, блять, гонишь, что вот твою маменьку задели, а сам то че? Ща ты че хотел о матери Михи сказать? А, Кирюша? — Да, он точно хочет мне въебать. Мы со Стасей синхронно встаем, кидая в друг друга молнии. Почему я злюсь на Мишу, а хавает Стася? Какого хера он вообще вступился за этого барана?! Почему не за меня?! — Иль тебе напомнить, как ты вчера... Опозорился? — Вот же сволочь. Такое ощущение, что вся столовка затихла после этих слов. Он сказал не громко, в наших кругах, но почему на нас обернулись все? Потому я выгляжу на фоне Стаси как мелкая баба?! Да он выше меня на половину башки! Почему он вообще про это вспомнил? Причем именно сейчас! И вообще, зачем он это вспомнил? Меня только сейчас осенило, что за сегодняшний день я ни разу о Шуре и не вспомнил. Как и вчера. Вот вообще ни разу о ней не подумал! Я не вспомнил о ней даже тогда, когда посмотрел на Мишу, а он, как по мне, должен быть главным катализатором в этом деле! И все-таки, почему? — А ччто вччера было? — невинный голос Миши звучал слишком ангельски. Какой же он фембой. Самый настоящий педик! Мы повернулись на него, не решаясь приземлить свои задницы на стулья. Это было сродни проигрышу в дуэли. И на нас по прежнему смотрела вся столовка. Легче было друг-другу рыла начистить, чем садиться на стулья. Так было выигрышней. Так было авторитетней. — Какая разница? — А ты не помнишь, как твоя вчера ему въебала? Мы сказали это вместе, но голос Стаси явно был громче. И его вариант был явно интересней. Ну да, всем же так интересно послушать о том, как я опозорился! Именно я... Вот кто его, сука, просил это говорить?! И вообще, в смысле "твоя"? Они че... Они че...? — Да Сстась, не торопи ссоббытия. Мы не встреччаемся ещё. И К-кира же ссо мной ссоревнуетсся. — Он подмигнул мне. Как вчера Шуре. Он во мне бабу видит или как? Но от новости, что они не встречаются, заметно стало легче. — А, Кира, это вччера б-был ты? Я просто не рразглядел, но... Ха!! Ты ччто ей т-такого ссказал, раз она т-тебе — он не договорил, но показал руками как кулак врезается в ладонь. Слава яйцам, что не договорил. Я не могу больше слышать его недозаикания. Но от факта, что он тогда ничего не видел и не слышал, заметно стало легче. — Да ниче я не сказал ей, она просто так меня... Просто так вмазала мне. — Да? Н-ну я могу попросить, чтобы она иззвинилась. Т-ты же ззнаешь, мне не ссложжно перед д-другом... — Да какой я ему друг?! — Нет, спасиб. — А зачем ты вчера её имя спрашивал? — Стася поворачивает в мою сторону голову, пока я глубоко вздыхаю. Угадай с трех раз! — Ммм... Так Миха и Кира у нас реально... — Лёха вновь научился говорить и хмыкнул, воруя у Стаси пирожок прямо из-под носа. Но последнему, кажется, уже насрать на все эти пирожочки. Как и Мише. — Просто интересно было. Да и вообще, как можно общаться с девушкой, не зная её имени? — Ты с ней, считай, уже потерял возможность пообщаться. Она ж тебе пощечину дала! — Заткнись, Стась. Я наверстаю упущенное. — да мне насрать на это упущенное, если говорить конкретно про общение с Ван Шу. И мне не насрать на это упущенное, если говорить про мое отношение к Мише. Я, всё-таки, не собираюсь финишировать на старте, хоть и казалось, что моя дорога не то, чтобы перестала пересекаться с её, а изначально не была связанной. То бишь мы изначально были обречены на такой финал без начала. — Ну т-ты не перрежживай, Киррюх. Я, е-если что, всегда м-могу поддаться. — кто кому ещё поддаваться будет, сукин ты сын? Какое право он вообще имеет общаться так со мной? — Заткнись, Миша. Ради пирожка, заткнись. — Кир, ты че такой тухлый сед — — Заткнись, Лёха. Пожалуйста. — Стася, слава яйцам, не стал разговаривать. Так мы и просидели до конца перемены. В тишине. Честно, от этого лучше не стало, потому что чем дольше мы сидели в той тиши, тем больше я погружался в бездну собственного сознания. Даже голоса остальных учеников не служили чем-то достойным. Я был как в аквариуме. Они были приглушены под толщей воды, и никто не собирался меня спасать со дна. Один лишь Миша иногда открывал рот чтобы сказать что-то глупое и кинуть на меня не то обеспокоенный не то никакой взгляд. Честно, его попытки заговорить я не считал спасением, ведь слышать именно его я хотел в последнюю очередь. Слава яйцам, он заткнулся после второй попытки заговорить. И было мне гадко от того, что заговорить я тоже не мог! Нет, ну конечно мог, но гордость мне моя не позволяла. Я сам попросил их заткнуться. А теперь сам хочу, чтобы они заговорили. Сегодня я веду себя как девка! Как самая настоящая! Стыдно признавать, что Стася был прав. Конечно, я тогда чуть не взорвался от его слов, но он был прав. Именно это меня и выбесило! Выбесило, что он сказал такую противную правду, когда его никто не просил. Ну и ладно. Пацаны на это внимание не обратили. Зато я замечал, как Миша изредка смотрел за мою спину, легко улыбаясь. И подмигивая. Не надо быть гением, чтобы догадаться, кому он всё это посылал. Я даже смотреть на неё не хотел. Но всё-таки, когда мы уже вставали из-за стола, я посмотрел на неё. На её длинные волосы. А потом наткнулся на взгляд, излучающий наичистейшую неприязнь. Или даже ненависть. Я так понимаю, это единственный живой объект, который сегодня меня ненавидит. Или возглавляет остальную часть живых объектов, ненавидящих меня сегодня. Слава яйцам, я с ней не в одной группе.

***

— Ну наконец-то! Я думал, что не смогу досидеть до конца. Как же сложно начинать жизнь с чистого листа... — бубнил я, вылетая из аудитории самым первым. Со мной вышел Лёха. Он единственный, с кем я сегодня нормально общался. Он слушал, кивал, ржал, шутил... Не давил и не напрягал. Кто, если не идеальный друг? — Ну ты конечно молодец, что посещаемость свою возобновил. Да... Но ты слушай, экзамены то сдашь? Я канеш не сомневаюсь, что ты умнеха и тудым-сюдым, но... Но это ж сложная хрень! Не факт, что даже Миша или Стася сдадут. — Да насрано. Главное сдать, а там посмотрим. — я потягиваюсь, трепая себя по башке. — Ты слушай... — и он резко замолкает, оборачиваясь куда-то в сторону. Мы стоим у гардероба только потому что Лёхе надо забрать ветровку. Я то весь день в олимпийке проходил. — Че? — я смотрю туда же, куда и он, сталкиваясь с Шурой. Да не то, чтобы где-то в далеке, она, блять, стояла прямо напротив нас! Подожди, у меня ещё даже план не придуман, как действовать! Только вот китаяночка даже на меня не посмотрела,с абсолютно спокойным выражением лица глядя на Лёху. Причем она стояла к нему близко-близко, пока он даже не понимал, что она от него требует своим молчанием. — Эм.. Тебе... — Миша сказал мне подойти к тебе и что-то забрать. — Она скрестила руки на груди, задрав подбородок. Почему вчера она говорила как аутистка, а теперь как нормальный, адекватный русский человек? — А, ща. — Лёха вильнул в гардероб, оставив нас наедине. Может, это мой шанс? Но она даже в мою сторону не смотрит! Я смотрел на её четкий профиль с аккуратненьким носом, даже не зная, как бы правильнее начать с ней говорить. Я помнил отчетливое правило; девочки больше трех проебов не прощают. Два раза я уже обосрался. Если я сейчас неправильно к ней подступлю, меня ждет крах... А можно мне гарантии того, что у меня вообще есть шанс?! Но сейчас я хотя бы знаю, как её зовут, значит, может, она меня простит... Может, она всё таки получить тот мой подарок. Но блять, я уже сожрал шоколадку! Значит, мне опять придется тратить деньги... Но траты у меня на другое... Может, она без шоколадки обойдется? — Хьватит на меньа смотрьет. — строго сказала она опять на своем китайско-русском языке. Блять, у меня слуховые галлюцинации? Почему она разговаривает по разному? И она все равно на меня не смотрит! — Почему ты... — На. — меня перебил чужой, точнее, знакомый, но посторонний голос, обращая внимание Шуры на себя. Смотрите на неё! Она прям сущим ангелом стала, а как ко мне обратилась, как даже не глянула и хмурилась! — Спасипа! — Она улыбается, быренько уходя от нас. Я взглядом проводил её силуэт, пока Лёха возился и ветровкой и опять встретил Мишу. Ну это пиздец. Я не удивлюсь, если они уже на свидание идут, ей Богу! — Пойдем уже отсюда. — я отворачиваюсь к выходу, чуть ли не вылетая из здания. Лёха, к счастью, меня услышал и пошел за мной. — Не расскажешь что случилось? — мы остановились у крыльца, и Лёха, походу вообще не стесняясь, достал пачку сигарет. Насколько ему насрать по десятибалльной шкале? Я медлю. Тяжело выдыхаю, на небо гляжу, на прохожих гляжу, и думаю; просить, нет? Но с другой, он то мне друг. И когда мимо нас виляет уже знакомая глазу парочка, я хмурюсь, взвешивая все свои шансы против Мишкиных и буквально выдыхаю: — Лёха, помоги мне с планом. — Каким? — табачный дым выходит из его рта в след им. Хорошо, что не на меня. — По завоеванию Шуры.