Chapter 4 — Было ожидаемо

— Ну понимаешь, я просто не мо... — Почему ты не отвечал?! — Потому что я был занят! Почему ты перебиваешь меня, когда я пытаюсь объясниться?! Да уж. Конечно, я знал, что мама поднимет вопрос о том, с какого это перепугу я не отвечал на её звонки, но я никак не думал, что она будет настолько злой, что даже не даст мне и словечка произнести в её сторону! Такое ощущение, что она играла только в нападение; не давала мне даже рот открыть, как я сразу же получал ответку на ещё не сказанное оправдание. — Ты что, не мог мне даже написать сообщение? Не мог отойти, чтобы перезвонить своей матери? — Казалось, из её глаз сейчас же полетят лазеры от её гнева. Или слезы от её грусти? Я не мог понять это выражение её лица. Оно всегда было одинаковым, когда я в чем-то успевал провиниться, а она должна была на меня разозлиться. — Ну... Так вышло, что я выключил телефон. Ну не мог я, ма! Она замолчала. Долго-долго смотрела на меня, а затем просто тяжело выдохнула и пошла на кухню. Боже... Ну нет. Так дело не пойдет. Не может все остаться так. Я же себя конкретной тварью ощущаю! Как жаль, что не впервые. Не впервые ощущаю, что я тварь, и не впервые ощущаю себя так именно перед матерью. — Мам! Ну мам... — Я захожу на кухню, останавливаясь сбоку от неё. Она смиренно сидит за столом, смотрит на свои руки, лежащие на столе, и прокручивает кольцо, снятое с безымянного пальца. Она снова вспоминает о нем. Почему, мам? — Я... Ну я реально... — Кирюш, в комнату иди. Я бегал глазами с её лица на кольцо и обратно, и не мог понять, чем заняты её мысли воистину. Она злится на меня, пытается оправдать меня, или просто хочет остыть? Или, быть может, она думает даже не обо мне? Об отце. О нем, о его предательстве, любви, и всем, что с ним связано. Я надеялся, что она думает обо мне. Хотя нет, больше всего мне хотелось, чтобы она не думала ни об одном из нас. Пусть подумает... О себе. Хоть когда-то. К горлу накатывал удушливый ком, я даже не знал, какие бы слова подобрать в оправдание. Я реально просто не слышал звонков. Ну ладно, некоторые я проигнорировал. Но разве это все объясняет? Я ведь даже не проверил телефон на их наличие. Хотя должен был, как и всегда. Да блять, мое настроение было настолько паршивым и валялось где-то под плинтусом, что мне не хотелось видеть даже самого себя в отражении зеркала, не то что мать! И плевать на то, что я часто не хотел смотреть на себя из-за своих же поступков. Мне хотелось прийти домой, упасть на кровать и заснуть... И не думать о том, что было вчера, сегодня и будет завтра. О "завтра" мне вообще не хотелось мыслить никак. Да мне вообще ничего делать не хотелось. Я был бы просто безумно рад, и восхвалял бы всех возможных богов, что существуют свыше, если бы они сделали меня сейчас обычной оболочкой без разума, чувств и всего остального. Я был бы счастлив так, как не был счастлив при покупке байка. Хотя свои чувства тогда, когда я уже стоял рядом с купленным байком, я бы не назвал абсолютным счастьем. Все мои мечты об оболочке без чувств, отлеживанию боков на кровати и сладком сне оборвались как только я переступил порог квартиры. И меня накрыла такая ярость, что ничему в моей жизни не суждено сбыться, что я самый настоящий лох из всех существующих лохов, что все, к чему я так стремился, оборвалось в считанные секунды, что я даже не стал себя контролировать и на первый же тревожный вопрос матери о том, где я вообще шлялся, я ответил; "Где-то я и был. Тебя это не касается!". Кто бы мне язык вовремя оторвал или отрезал. Я бы тоже был этому безумно рад сейчас, прям до последней стадии религиозного психоза. И стоило только маме громко и возмутительно ахнуть, как я сразу же спустился с грозовых и яростных небес на землю, на скрипучий пол в прихожую, прямо перед ней. И как то весь пыл в моменте поубавился до такой степени самобичевания в моей черепушке, что там же, в моей голове, невольно проскочила мысль; "А я вообще имею право на неё злиться?" — Извини. — пробормотал я сухущими губами, еле как их разлепив. Она, кажется, даже не услышала моего "бу-бу-бу" у себя под ухом. — Прости меня, мам. Я... Ну ряльно не специально. Ваще это... Это такая случайность! И... И ваще я же целый пришел домой! Она молчала. С каждой секундой я все больше сомневался в том, что она все ещё считает меня своим сыном. — Просто я переживаю, Кирилл. Не заставляй меня плакать из-за таких мелочей. — Мое сердце чуть не разорвалось на тысячи мелких осколков. В ответ я лишь стыдливо опустил голову. Не знал, что ей ещё сказать. Было ощущение, что своими бессвязными подобиями на предложения я только делаю ей хуже. И выкапываю себе могилу с каждым словом все глубже. Я не знал, что мне можно сделать, чтобы она меня простила. Потому я... Просто ушел. Взглянул на неё ещё один раз, на это ненавистное мною золотое кольцо, которое она носила уже более девятнадцати лет, и ушел прочь. Спать. Я надеялся, что буду спать, а не втыкать в потолок и мысленно материть себя на протяжении всей ночи. И дня. Недели. Месяца. А может быть, и жизни... С этой маленькой потасовки на кухне прошло уже более недели. А меня... Все ещё как будто не отпустило. Конечно, я не ходил днями напролет с кислой рожей, тучей над башкой и депрессивными мыслями, но стоило мне остаться одному, и я сразу же засасывался в бездну собственного сознания. Поэтому я предпочитал не оставаться одному вообще, дабы не довести самого себя до суицида. Да и вообще, что такого в этой маленькой передряге? Да, собственно то, и ничего... Но после ссор с мамой я всегда был таким. Всегда чувствовал себя тварью до момента, когда она меня похвалит. И хвалила она меня обычно за хорошие оценки, успеваемость, поведение, порядок в комнате... Да и похвалу я получал за такое примерно на следующий день после ссоры, из-за чего переставал загоняться. Считайте, просто... Просто думал, что мама перестает на меня злиться, когда видит, что я стараюсь. Думал, что она не держит на меня зла, раз хвалит меня. И это, на самом деле, так глупо. Ведь я считаю так все ещё. Только вот похвалы я не слышал уже целую неделю. Да и, как будто бы, не за что было её получать! Хоть я и старался. Я всю эту неделю, ощущающуюся как девять кругов ада, без прогулов посещал колледж, примерно общался со всеми учителями — даже с биологичкой — и в принципе старался вести себя как лапочка. Даже с Мишей я... Вроде бы нормально общался. Но это не точно. У меня взрывалась башка и чесались кулаки, если я видел похожую кудрявую шевелюру за километр от себя. Но я держался. Потому что видеть расстроенное лицо мамы каждый вечер мне не хотелось от слова совсем. Именно поэтому, приходя домой, я вообще старался не смотреть на неё. Да и разговаривать тоже не хотелось. Но, честно говоря, пока я всю эту неделю ходил в колледж, я уже конкретненько подзаебался, хоть и не получал никак явных результатов в учебе. Я никогда не думал, что учиться без отдыха настолько тяжело! Ну, конечно, я спал на парах, но... Но это не отменяло того факта, что я ходил в колледж к восьми утра и сидел там на жопе ровно прямо до окончания учебного процесса каждый день. Каждый день! И ведь даже ни разу не свалил во время какой-то перемены в толчок, дабы просидеть там и не появляться на какой-нибудь биологии! Я считал, что таких подвигов с меня хватит ещё на целый год, чтобы мама прощала мне все грехи начисто, но... Видимо, недели варения в котелке Сатаны, по её мнению, было для меня мало. Неужели... Ну неужели я провинился настолько сильно? Или она действительно больше не считает меня своим сыном? Тем не менее, я каждый день вспоминал о том, что через неделю у меня начнется сессия, а затем — гуляй рванина на все четыре стороны, лишь только не в сторону колледжа. И чем больше я об этом думал, тем больше говна, по ощущениям, оказывалось в моих штанах. Мне было страшно до жути, ведь, возможно, мама не признавала меня целую неделю лишь только для того, чтобы я не расслаблялся и сдал экзамены нормально. Такие мысли нагоняли на меня какую-то муть; я то-ли чувствовал досаду от того, что мама простит меня только за результаты экзамена, то-ли чувствовал приятное мурлыкающее чувство где-то под сердцем от того, что я смог разгадать истинную причину такого непринятия своей матери и теперь знал, к чему действительно стоит стремиться. Я чувствовал на языке сладкий привкус своей победы, ведь даже несмотря на то, что с каждой мыслёй об экзаменах на меня накатывала тревожка, я думал о том, что обязательно справлюсь, потому что мама этого хочет, ждет, и за такие успехи наверняка меня простит. И я больше не буду мразью. Сейчас нам постоянно твердили о том, чтобы мы повторяли материал, готовились ко всяким лабораторкам и так далее-далее-далее... Когда нам о таком твердили, то мне было, если честно, насрать. Что, кстати говоря, было странным даже для меня — я, вроде как, действительно хотел нормально все сдать, оправдать статус "умного" в своих и маминых глазах, но действий, которые совершили бы данное желание, с моей стороны не было... Как будто до сессии жить ещё целый семестр! Но эта шняга дышала в спину, а времени оставалось все меньше и меньше... И знаний моих, о, как же так, было столько же, сколько у морской губки. И это заставляло — редко, но метко — напрягаться больше всего. Например, посреди ночи. Только вот помимо этой проблемы со знаниями на голову каждый раз шарахалось ещё одно недоразумение в виде кента — Лёхи. Казалось, что как раз таки ему и было больше всего насрать на предстоящие экзамены, потому что он занимался всем, чем только можно и нельзя заняться, но только не подготовкой к сессии. Вопросов у меня к нему не возникало — хотя ладно, тут я спиздел — ведь он-то, в отличие от меня, на парах спал редко, да и прогуливал тоже. Ну, просто к слову, обычно меня видели в этом заведении только по праздникам и после звонков маме со словами "А где это наш Водопьянов весь семестр находится? Не заблудился-ли, случаем, пока шел до аудитории?". И все недоразумение Лёхи заключалось даже не в том, что он, якобы, отвлекал меня от подготовки — ей в принципе-то и не пахло, я надеялся, что сессия закроется за меня сама —, а в том, что даже если бы он хотел говорить мне об экзаменах, билетах, лабораторках и всем этом дерьме, как все однокурсники, то он бы этого не сделал, а так и продолжал бы трындеть о кое-чем другом... Он каждый, сука, день напоминал мне о Шуре. И у меня складывалось стойкое ощущение, что это не мне надо её, вроде как, завоевать, а ему. И даже от одной такой мысли мне становилось плохо. У него-то Жасмин на плече уже имеется, в отличие от меня. — Ты вообще че там? Действуешь, не? — Лёха перебирал какие-то смятые бумажки, валяющиеся на новом бархатном пледе, застеленном на его кровати. Это ему Жасмин подарила, потому что они встречаются уже... Почти год, вроде как. Мы с пацанами часто шутили на эту тему, потому что тогда, летом, всю заварушку с девчонками предложил как раз-таки он, — главный ловелас нашей компании —, Лёха. Он собирался двигаться чисто на интрижках: флиртовать с пятерыми, спать с десятерыми сразу, и целоваться с двумя одновременно, и при этом твердить каждой, что это... Его своеобразный стиль общения. Дружба, и не более. Но только плану, слава яйцам, осуществиться не удалось, потому что на шею вдруг прилетел беленький ангелочек в виде Жасмин, и по словам Лёхи, он ещё никогда такого ангела в теле девушки не встречал. Можно сказать, что эта чудо-женщина сделала из базового бабника какого-то элитного личного каблука, но... Разве это минус? Мое отношение к Лёхе тогда менялось так же, как и направление ветра. Один день он был для меня самым главным моральным уродом, обращающимся с девушками похуже Миши, а в другой уже стоял на вершине Эвереста с флагом "Мужчину украшает счастливая женщина" и показывал, как ведет себя настоящий мужик. Шутили мы с пацанами, к слову, как раз из-за того, что самый несерьезный из нас вдруг стал самым серьезным. Но часто мне казалось, что мы все ему просто завидовали, потому что не смогли так же удержать свое счастье в виде девчонки под боком, хотя были, вроде, серьезнее его. — Нууу... Как сказать. — растянувшись на половину его кровати, я уставился в потолок. —Не. — Ну ты ей хотя бы написал че-нить, нет? — Не-а. Да я даже чет и не пытался... — Я наврал, потому что в тот вечер, когда меня ужасно распирало изнутри самобичевание после стычки с мамой, единственным вариантом отвлечься я посчитал попытку написать ей. Хотя бы что-то. Поэтому я очень даже пытался. И да, я так же наврал в том, что я ей всё-таки не написал. Клянусь, я по сей день пребываю в некоем шоке от самого себя, ведь я, вроде бы... Ссыкло? Ну, иногда. Но, боже, я с таким испанским, сука, стыдом вспоминаю что я ей написал, что, кажется, лучше бы я не открывал с ней чат вообще. Да и в принципе за неделю полного игнора с её стороны я даже стал считать, что я ей действительно ничегошеньки и не писал — так мне было в разы легче. Потому что стоило мне хотя бы попытаться написать нормальное сообщение, как я сразу же понимал, что мелю бред. Да и вообще, шансов у меня нет... Ведь я уже сделал три проеба в её сторону, если не больше. И вряд-ли шансы вообще были. Ведь Миша, наверное, не по переписке пытался с ней впервые заговорить. В тот момент во мне ярко вспыхнуло не так давно отправленное сообщение от Стаси — в тот день, когда я получил от неё отказ, леща, и демонстративное отвращение от своей фигуры даже тогда, когда я попытался подарить ей подарок в качестве извинений за свое не совсем джентельменское поведение. — оно звучало примерно так: "Мишаня уже вторую пару подряд пытается выяснить как её зовут ... ... Щас перемена начнется и опять придется на этот секс смотреть." И именно в тот же день она миленько вынырнула из главного входа колледжа не со своими новоиспеченными подружками, а с этим ублюдком под ручку. Я всё ещё отчетливо помню, какая волна ярости, шока и горечи накрыла меня тогда за считанные секунды. И я так же отчетливо понимал, что задело меня вовсе не то, что азиатский раритет выбрал не меня, а что Миша опять добился своего, не напрягая ни одной извилины. И именно тогда, лежа на кровати, пытаясь написать ей хоть что-то нормальное, дабы не пробить днище в её представлении обо мне — хотя, казалось бы, я сделал это в первый же день —, я вдруг понял, что проиграл уже тогда, когда Стася отправил мне это сообщение. Хотя нет, даже раньше; я проиграл Мише тогда, когда повелся на поводу у своих эмоций и, не сказав никому, принял его вызов, опозорившись перед всеми своей же глупостью. После таких умозаключений пустой чат с Шурой закрылся сам по себе. А затем открылся вновь, чтобы я и высрал ей то самое писание дьявола, настроченное чуть ли не ядом, пропитавшим мою душу. И хоть тогда я не сильно горел желанием что-то ей писать, все ещё терроризируя себя мыслями о том, что я позорный неудачник, я это сделал, потому что где-то глубоко внутри душонку яростно терзала досада от такого жалкого и быстрого поражения такому жалкому куску дерьмица, как Мише. Сейчас мне было стыдно вспоминать не только по итогу отправленное сообщение китаяночке, но и все те жалкие подобия на сообщения, что я собирался ей отправить и которые считал нормальными. Пфф! Таким долбаебом я ощущал себя впервые, стоило мне только вспомнить то, что я писал тогда. Не зря мне частенько говорили, что ночь — самый главный враг человека. Эти высеры все ещё лежат не только в моей памяти, но ещё и в заметках; "ку, случайно нашел твой номер. может, мы все-таки нормально обсудим наши тёрки и ты не будешь смотреть на меня как на крестьянина? я канеш понимаю что в твоем китае все —" "Привет. Мне приснился твой юз. Давай поговорим нормально?(" И подобного дерьма было... Семь штук. Семь! Я просто пытался найти самый подходящий к ней подход, хоть мне и давно стало казаться, что все потеряно. Зачем я вообще старался, если все предрешено? Может быть, она уже купилась на смазливую рожу одного фембойчика, и сейчас купается в собственных слезах из-за поступков этого же фембоя. Но вся эта драма потерялась на фоне того, что я ей действительно отправил. Это было восьмое, финальное сообщение, которое я даже сам не перечитывал, не исправлял, в котором не пытался выразиться как можно правильнее и, можно сказать, где я просто плюнул на клавиатуру, выражая этим харком всю свою ненависть к Мише. Наверное, мне и перечитывать-то его смысла не было, потому что я итак помнил всю эту кашу наизусть; "бля это просто невыносимый пиздец. понимаешь я просто не могу докопаться до истинной сути того, какого лешего ты выбрала существо под названием миша. разве в твоей группе не было вариантов получше? не было мальчиков покрасивее помужественнее там? да даже сука стася несмотря на то шо у него уже есть девочка. скааа ну это просто такой сущий бред, ты не понимаешь да??? я не могу понять не только твоего выбора но ещё и того, почему ты относишься ко мне как к ЖИВОТНОМУ ты женщина ваще понимаешь, что трушное животное находится в твоем блять окружениии??? это сука МИША. ОН ТАКОЙ УБЛЮДК ТЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ ПРОСТО и вот знаешь я очень ОЧЕНЬ уже давно с ним общаюсб и я просто хочу сказать тебе чтобы ты послала его гахуй. ПОТОМУ ЧТО ОН ТУПОЙ я даже не могу донести тебе все его поступки потому что там надо собирать такие файлы и слова что у тебя глаза высохнут все это читать до конца своих дней. понимаешь он самый тупорылый парень которого ты могла встретить и я не понимаю ИСКРЕННЕ чем я заслужил такое отноешние потому что я уже собрался перед тобой извиниться, город показать все дела А ОН СДЕЛАЛ НИХУЯ для тебя у меня и так проблем просто выше крыши я уже не знаю как донести до тебя то что эта кудрявая мразь должна жрать говно а не чебупели и получать внимания он должен только от гопарей которые будут бить ему рожу а не от тебяя, которая достойна пацана и получше например, меня спок нок надеюсьб я хотя бы ща буду не в игноре!!!!!!" И сейчас, валяясь на кровати с Лёхой, я не знал, стоит ли ему вообще знать о таком сообщении. Ну, видимо, пока что не судьба. Я повернул голову в его сторону и заметил, как он лишь устало провел ладонями по лицу и продолжил собирать самолетик из тех самых бумаг, которые он теребил в начале. Самолетиков было уже два. Этот был третьим. — Просто, Кир, я не понимаю, как можно быть настолько ссыклом. Ну, бля, честно скажи, ты рофлишь? Я молчал. С чего бы это мне шутить? Ну, да, я наврал, но... Но! — Не-а. — ... Пиздеж. Ты раньше ваще таким не был. Я не верю. Ну... Да ну нахуй, ну не могло все так поменяться с лета! Лёха запульнул третий самолетик и устроился на кровати по-удобнее. Он серьезно смотрел мне в глаза. Не верил. Самолетик врезался в стену. — Кир, я отчетливо помню, что летом, когда мы поспорили, то ты вообще не ссыковал к девчонкам подкатывать. Просто... А-ля я даже равнялся на тебя! Ты понимаешь... Ты для них был тем самым "спишь?" в два часа ночи! Ну, мне просто Жаня говорила, что это типо самый верх мужества и того-сего... Я ни за что не поверю, что ты сейчас стал таким лохом. — Я слушал его только одним ухом, смотря за его спину — в окно. Там мягко проплывали облака по голубому небу, и ни одному из этих облаков, как и мне, не было интересно, как там у меня обстоят или обстояли дела с девушками... И как же жаль, что Лёха не знает о том, что на тех девушек мне всегда было наплевать, что я ощущал себя тварью от любого действия и взгляда в их сторону, — и плевал я на то, какими были эти действия и взгляды: правильными или неправильными —, что тогда мною руководили вызов и слабо, а сейчас... Неприязнь к собственному другу. И что китаяночка совсем не такая, как все те девчонки, что были у меня и в четырнадцать, и в пятнадцать, и в шестнадцать лет. — Забей, Лёх. Это се равно было тогда. Я сейчас чет как-то... Не сильно уж и уверен в своих силах. — я зеваю, прикрывая один глаз. Недельный игнор со стороны Шуры уже дал мне понять, что это конечная. Да и её неприязнь в глазах говорила сама за себя. А я че, монстр, чтобы лезть к ней и дальше, когда она всеми возможными способами уже сказала мне "нет"? Не хватало только языка жестов и китайского для полного отчаяния. — Бля-а, ты че реально так быстро скис? — на его лице проскочило разочарование. Самое настоящее разочарование, которое я терпеть не мог, когда оно направлено в мою сторону. Ведь я снова, получается, не оправдал ожиданий. ... Ну и пусть. — Агаа. Лёха перестал пытаться что-то выведать у меня. Лишь усмехнулся каким-то своим мыслям и поднялся с кровати. Видимо, смирился с фактом, что я ссыкун, похуист, и волк-одиночка. — Ну даешь канеш, пацан. Пошли хоть похаваем. — Он уже вышел в коридор, и я слышал, как он шаркает тапками. Меня тоже долго ждать не пришлось, я хотел жрать как собака, потому чуть ли не подлетел на невидимых крыльях с постели, чтобы как можно быстрее оказаться за столом. Лёха сразу же поставил чайник, залипая в телефон. — Тебе Стася привет передает. И говорит, что ты баба. — Он смеется, каждые пять секунд зачем-то трогая чайник. — Че это он? — Ну, я ему сказал, что ты зассал добиваться азиаточки и отдал её Мише. А че такого-то? — сказал он, получив от меня осуждающий взгляд, приподнятую бровь и постукивание пальцем по столу. Кто его за язык тянул? Стася? Неужели так тяжело... Оставлять все в узких кругах? — Ну ты и кент, пиздец. — Я тяжко вздыхаю, снова пяля в окно. Там снова проплывали облака, которым была совсем не интересна наша перепалка. — Да-к а че такого-то, еперный театр? Они тебе не кенты, или че ты строишь из себя неженку? — Я просто все никак покумекать башкой не могу, нахуя ты ему это рассказал. Может быть, я вообще передумаю, а? А потом Стася резко скажет, мол; "Хааа! Кирилл туфельки меняет каждые три секундыы!!" — я искривлял свою рожу как самая настоящая обезьяна только для того, чтобы донести до Лёхи все свое недовольство. Если Лёха то ещё хоть как-то был, вроде как, на моей стороне в конфликте, который существовал только для меня, то Стася... Стася, скорее, с головой был на стороне Миши. В этом я убедился после инцидента в столовке. И о таких личных вещах, вроде самого настоящего проеба Мише в завоевании какой-то девки, ему знать явно не надо было! — Да ладно тебе. Стасянчик не такой конченный у нас. — Лёха сказал это спустя несколько секунд полного молчания. Походу, он начинал чуять запах говница, исходившего от моего отношения к двум нашим друзьям. Он явно чуял, понимал, и, скорее всего, даже знал, почему все так. Но не влезал. — Он написал, что это было понятно ещё тогда, когда ты опозорился при всем колледже. Ну, что ты перестанешь добиваться. Это было ожидаемо. — Лёха посмотрел на меня исподлобья. Он понял, про какой позор идет речь, но в его глазах все равно стоял немой вопрос. И тут меня, как от молнии, шарахнула мысль, что он-то, по сути, ничегошеньки не знал. Он знал только о том, что азиаточка дала мне пощечину, — и то, он этого не видел, и узнал об этом только после нашей словесной дрисни со Стасом —, что я "придумываю" какой-то там план по её завоеванию, что она ненавидит меня потому что я назвал её не по имени и... И всё. Лёха действительно больше ничего не знал. Я судорожно прокашлялся от такого пристального взгляда. — Аэ... Ну ты че... Это... Не помнишь что ли... — Не помню что, Кир? —... Я набираю как можно больше воздуха и даже не знаю, стоит ли рассказывать о моей реальном позоре перед Шурой. О моих двух позорах... Хотя нет, даже трех! Я смотрю сначала на стол, чувствую, как Лёха садится передо мной, и откидываюсь на спинку стула. Ну, гуляй рванина. — Помнишь, аээ... Кароче, вы ведь всю эту бредятину начали накидывать в столовке, да? Помнишь? — Лёха одобрительно кивнул. — Ну так вот, эм.... Аа, я ведь в тот день сказал, шо, как бы, ну, пацыки, это херотня полнейшая и вам надо проспаться, да... Ну... И я ваще тогда не согласился как бы на всю эту движуху и Миху даже... Эм... Ну осудил вроде, помнишь? — Конкретнее, Кир. Че ты ссышься как баба? Я закатываю глаза, вдруг замечая, что моя нога отбивает чечетку уже вот как несколько минут, что мы сидим на кухне. — Ну я ей в тот же день встречаться предложил. Ну вот буквально сразу же, как со столовки вышел. Мы замолчали, и я увидел, как брови Лёхи поползли вверх. Ну, конечно, он в ахуе. А кто бы не был, собственно? Он задумчиво почесал затылок, тоже откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, не опуская брови. Чайник начал кипеть. — Ха. Хаа.. Бля, Кир, я конечно знал, что ты... Всем девочкам так встречаться предлагал, но... — Он встает, доставая кружки. — Я не думал, что ты будешь использовать эту же тактику, когда будешь... По сути, соревноваться с кентом за телку. Причем с таким кентом, как Миша. — Я знал, на что он намекает. О боже, я прекрасно знал, к чему все идет. — Ну и? Че мне этот Миша? Может... Может быть, она бы купилась и реально начала со мной мутить? — Ты совсем еблантий, я не пойму? Миша этих всех... Девок разбирает как миллиардер проституток! — я прям почувствовал, как искривилась моя рожа от такого сравнения, а кулаки в карманах сжались сами. — Да он... У вас конкуренции ноль. Представить сложно, как в этот момент мне стало херово. Мне это сказал друг, которого я действительно считал другом. И да, я понимал, что на правду не обижаются, все дела... Но и блять, я считал, что Миша хуже меня в тысячи, миллионы, миллиарды раз! Я и симпатичнее, спортивные, рукастее и красноречивее буду! Конечно с красноречием я, наверное, перегнул, но... Я и таких стихов могу барышням написать, что Миша застрелится собственноручно, поняв, что звание Пушкина занял не он — пидор, а я — абсолютный красавчик! — Да... Лёх, че ты чешешь мне тут? Как—, какая нахер конкуренция ваще? — Я тебе уже говорил, что Миша хочет, чтобы ты себе бабу нашел. А конкуренция для рофла, чтобы ты не расслаблялся. — Блять, как грамотно донести, что на китаезу мне немножечко насрать, а вот на самолюбие Миши немножечко нет? Как донести, что моя цель вообще в другом заключается? — Ооо боже. Да насрать уже. Я ниче делать не буду. Пусть сосутся себе на радость. — Ну и будь тогда самым позорным лохом и бабой, как это и сказал Стася. И я даже согласен с ним, что твое дезертирство было ожидаемым. Ваще ты телок не понимаешь. Не было сравнения хуже, чем сравнение такого пацана, как я, с бабой. И хуже всего было понимать, что даже я согласен со Стасей в том, что всё это было ожидаемо. Хоть я и пытался это отрицать. Мы просидели в тишине очень долго, попивая новый чай, который купила мама Лёхи. Он был китайским. И меня ужасно вымораживал тот факт, что все, что меня окружало, было китайским. И даже друзья в последнее время начинали казаться китайскими. Как я думал, нам попросту было не о чем поговорить, стараясь игнорировать напряжение внутри себя, мешавшее мне даже открыть рот. Ну почему все разговоры в последнее время только и делали, что сводились к ебучей Ван Шу? Почему? Меня можно было и не подначивать, и ваще, я бы сам со всем разобрался... И насрать, что я сам просил Лёху о помощи неделю назад. Я снова вспомнил о том, что писал ей. Понял, что шанса реально нет, ведь она мне даже ничего не ответила. Она, наверное, вообще хочет думать, что меня не существует. И что всё, что связанно со мной — это лишь дурацкий сон-хоррор, где она — жертва, а я — маньяк. Я задался вопросом; "А если бы мне такое написала бесячая деваха, которую я на дух не переношу? Если бы она так же гнала на девочку, которая мне нравится, что бы я сделал? Ответил?". И тогда я понял, что являюсь таким же, как и эта азиаткая ведьма. Я бы тоже не ответил, и вообще постарался бы забыть этот позор, если бы он оказался у меня в личке с этой самой бесячей девахой. Боже, в каком же я дерьме. Я впервые так унижался перед девчонкой. — Да и ваще-то... — слова вылетели из моего рта хриплыми, неуверенными. Я прокашлялся, потирая шею. — Мне сейчас не до этой... Косолапой. Сессия на носу, и меня ваще тревожит в последнее время другое. — Че так? — Да там... Свои траблы, все дела. Ну кароче, мне совсем до неё и всей это суеты. — У Медведя тоже сессия на носу, но он за этой юбкой гоняться не перестает. Хотя я бы и не сказал, шо он больно за ней бегал. Да и ухаживал тоже. — Лёха будто специально выводил меня на какие-то эмоции. Специально че-то от меня хотел. Специально ждал, когда я сам обо всем расскажу. Ждал, когда я обязательно расскажу. — И, возможно, даже со всем этим, он сдаст экзамены получше нашего. — Я точно был уверен в том, что он че-то от меня хотел. Может, он все знает? Все видит? — Да плевать. Главное сдать. — Пиздеж. Стоило заговорить об экзаменах, так я сразу же вспомнил о маме. Может быть, она мне уже сто раз успела позвонить... Телефон-то у меня в спальне Лёхи лежит. И я снова приду домой, застав её расстроенной из-за меня. Может быть, хватит? Хватит все портить и хватит об этом думать. А вообще, меня напрягает, что о чем бы мы не стали говорить, я всегда вспоминал о женщинах. Либо о Шуре, либо о маме. Либо о Мише. Лёха явно что-то знает, раз заводит со мной именно такие разговоры. И насрать, что иногда я начинаю их сам. — Ну-ну... Сдаст то каждый, епты. Ну я не переживаю особо, у меня все заебись. — Он потягивается, медленно поднимаясь со стула как старый дед. Мне даже успело показаться, что с него упало около десяти тонн песка. — Погнали гулять уже. Мы вроде зашли, чтобы я трубку зарядил, а по итогу шкеримся тут уже час. Мы пошли гулять. И стоило нам только выйти на свежий воздух, как... Все проблемы чудесным, прекрасным, просто восхитительным образом остались там, позади, на хате Лёхи. На моем телефоне пропущенных не было, чему я был ооочень рад. Мне не хотелось схватить новую порцию словесных пиздюлей, не хотелось снова корить себя за хотя бы один "не такой" взгляд на маму, и не хотелось находиться в ссоре ещё большей. Потому что казалось, что дыра между нами итак велика. Мы остановились с Лёхой в скейт-парке. Мы сюда часто ходили всей нашей компашкой, орали на всех матом, кто ступал сюда своей ногой, шутили про их матерей и делали, наверное, самые аморальные вещи, которые только можно представить в деяниях двенадцатилетних чуваков. Ну, мы, типа, распивали тут пивасик, матюкались, курили, и... Всё. И выслушивали лекции от взрослых мужиков, которые приходили в скейт-парк со своими молокососами и удивлялись тому, что уже умеют крутые пацаны на великах в свои двенадцать, кроме как катания на этих же великах. Присев на лавку, мы чета опять замолчали. Всю десятиминутную дорогу сюда мы разговаривали о всяком. Об играх, девочках, мальчиках, дружбе, учебе, почему-то пиве и великах. Не знаю, зачем мы сюда пришли, ведь мы уже давно не было агрессивными двенадцатилетками, что обожали это место больше, чем родную мать, и уже давно не гуляли здесь, как раньше. — А че мы сюда приперлись, Лёх? Нас ща собьет кто-нибудь из молокососов и начнет материть. — Я запихал руки в карманы красной олимпийки, нащупывая там ключи от байка, которого, к моему сожалению, рядом не было. — Ну ща мы подождем и пойдем куда-нить. — Че подождем? Кого? Я думал мы вдвоем шарахаемся. — Мишу и Стасю. — Именно из-за этого я и пожалел, что байка рядом не оказалось. Их рожи я, если честно, видеть не хотел. Но, быть может, все не так уж и потеряно, раз со мной моя подружка — Лёха?