«я больше никогда не оставлю тебя» ( fyodor d. )

synopsis. Достоевский — бессмертный. Его история началась давно, мужчина видел многое, но ужасы человеческой войны долго не оставят его память в покое. Единственное, что помогло ему не сойти с ума — твоё такое же ангельски бессмертное существование рядом с ним.

«Смерть не страшна, с ней встречались не раз мы в степи.

Вот и теперь надо мною она кружится,

Ты меня ждёшь и у детской кроватки не спишь,

И поэтому, знаю, со мной ничего не случится...»

Марк Бернес — Тёмная Ночь.

— А то, что говорят... про зверства — правда? Неужели действительно правда, Федя? — ты аккуратно обрабатывала спиртом порезы на руках мужчины, дуя на кровоточащие раны, чтобы уменьшить боль. Он снова похудел, но сейчас выглядел иначе: его худощавое иссушенное от нагрузок тело расслаблялось от каждого твоего прикосновения. Боясь посмотреть в его глаза и увидеть в аметистовом омуте подтверждение своим предположениям, ты виновато устремила взгляд на испачканную — то ли в крови, то ли в окопной земле — военную офицерскую форму. — Т/и, — позвал он тебя, рукой заботливо убирая за ушко выпадающую из косы прядь выгоревших волос, — меньше знаешь, крепче спишь. — Значит, правда... Достоевский и сам поверить не мог до конца в действительность своих воспоминаний: произошел ли этот кошмар наяву или это его собственное сознание сыграло с ним такую по-настоящему жестокую шутку? Перед глазами вспыхнула женщина, получившая на пятый день войны вместо целого и здорового сына, единственного наследника, мешок с окровавленными кусками того, что осталось от молодого человека. В ушах снова душераздирающе зарыдали попавшие в плен; как под грубые картавые иностранные ругательства пятеро фашистов разорвали двенадцатилетнюю девочку в клочья: «russisches schwein» — довольно покрикивали они. В начале осени фашисты вообще начали подходить к Ростову — в деревнях вырезались целые семьи ополченцев. Чего стоит вспомнить, как на деревянный забор насаживали детей, а кишки из разорванного лопатами живота разматывали по столбцам — прямой знак для оккупантов, что в доме остались женщины: заходи и делай, что душе угодно. А если висели отрубленные головы — значит дом пустой, можно было устроить ночлег. В сердце кололо, вспоминая, как советские солдаты нашли повешенную женщину, в беременном животе которой изверги зашили заживо кошку, вытащив младенца. Помутневший взгляд метнулся к руке, на которой остался отвратительный ожог, окунавший в воспоминание, как пожилой отец, взяв на руки свою дочку, подруку и сыновей, бежал в деревянную сельскую церквушку, спасая и других жителей, не зная, что там и будут заживо сожженны, словно в крематории. Это была не война, а кровопролитная мясорубка. — Ты же... Ты же останешься в Москве? — тихо спрашивала ты, полотенцем вытирая оставшуюся пену для бритья с подбородка мужчины, сидя перед ним на тумбочке, заботливо смотря на уставшего возлюбленного сверху вниз. В конце концов, вы с Достоевским расстались ещё в июне месяце — сейчас же был октябрь. Вермахт захватил Ленинград и стремился через Тулу к Москве, соеденив свои силы с двух направлений. Ты боялась, что его вызовут куда-то в эпицентр, и вам снова придётся расстаться на неопределённое время. — Я тебя больше никогда не оставлю, — шептал Достоевский, обнимая тебя за бедра, кладя голову на обнажённые из-под юбки колени, целуя всё ещё нежную кожу. Ты с самого начала ждала его в Москве: пришлось свыкнуться с ежедневной ночной бомбёжкой, оглушающей сирене, которая с первых секунд заставляла сердце неистово биться, а тело трястись от страха. Каждый день ты находила в обломках трупы, город тускнел и покрывался пеленой скорби, — больше никогда... — Я так скучала по тебе, я так боялась!.. — со всхлипом сорвалось с твоих губ, а руки сознательно сами потянулись к шее Достоевского, притягивая мужчину ближе к себе, — Каждый день! Каждый день я слышу о потерянных... Минск, Киев, там и Одесса с Крымом... Соседка перестала получать письма от мужа, его отряд попал в плен, Федя... А у них четверо малолетних! — по щекам текли горячие слезы, голос хрипел и срывался на истошный глухой крик, а всхлипы заставляли прерываться после нескольких слов, — Сказала, что... Возможно, попал в лагеря, а там их... Как ты думаешь, какого мне было тут ждать тебя одной, когда вокруг происходил такой ужас?! Достоевский моментально начал успокаивать тебя, прижимая твое дрожащее тельце ближе к себе, целуя каждый сантиметр твоего мокрого от слёз лица, проклиная те дни, проведенные в дали от твоего тепла. — Никогда больше не оставлю тебя, любимая... За окнами раздался нарастающий звук сирены — тревога.