«помнишь, как я целовал тебя?» ( fyodor d. )

За что вечно можно любить прекрасный Санкт-Петербург — за тот уникальный мир, в который ты попадаешь из суетливой столицы или маленького городка, позволяющий тебе ощутить ту великую многовековую историю огромной страны, которая была сконцентрирована здесь — в культурной столице. Мягкий ритм мелодии эхом разносился по пустой светлой комнате — освещаемой, к слову, лишь ярким солнцем, проникающим сквозь белоснежную тюль на высоком окне — бывшего княжьего дома, чья история была до изумления удивительной и мистической — но не для тебя. Бесконечные потолки позволяли звуку витать, отскакивать от бледных холодных стен, встречаясь друг с другом в мелодичном совершенстве. Перебирая обшарпанные клавиши рояли, — которое привезли из концертного зала знаменитого театра Парижа в качестве подарка некому состоятельному князю Фёдору (чья история многим непонятна до сих пор и об этом человеке слогают разные легенды) в далеком девятнадцатом веке — ты наслаждалась собственной игрой и памятью, ведь каждая нота — играемую мелодию которых ты учила так давно в музыкальной школе — попадала в своё изначальное звучание с величайшей филигранностью. — Талант не растеряешь сквозь века, Т/ф, — услышала ты позади знакомый голос — ох, тот голос, который ты узнаешь из тысячи услышанных за всю свою долгую жизнь — и столь родную сердцу манеру: подкрадываться без малейшего звука — чтобы застигнуть врасплох или не прерывать твою игру на музыкальном инструменте — одному Богу известно. — Присоединитесь ко мне, князь Фёдор Михайлович? — с ехидной улыбкой промурчала ты, шутя, даже не оборачиваясь в сторону своего старого знакомого, продолжая играть нежную мелодию. В далекое время, когда твой близкий человек жил в этой холодной стране — прошу прощения, Империи — данный дом принадлежал ему, собственно, как и дорогой белоснежный рояль, Родина которого была тогдашняя Франция. Сев рядом с тобой, Фёдор несколько секунд наблюдал за твоими руками; мужчина всегда — абсолютно всегда, моя дорогая читательница — находил по-настоящему особенными твои руки, такие красивые и утончённые, способные творить разные чудеса: что с этим музыкальным инструментом, что с другими — что ненароком с самим Фёдором. Мягко толкнув в плечо мужчину, ты, хитро — скорее самодовольно — улыбаясь, приглашала его сыграть в четыре руки, зная, что Достоевский способен играть не только на виолончели — так сказать, многолетний опыт тому помогает. Мелодия заиграла новыми красками — совершенно иными, словно что-то помогло вспорхнуть нотам: звук стал воздушнее, ярче, мягче — ох прости мне, мой дорогой читатель, что столь много внимания уделяю таким тонкостям. — А говорил, что играть разучился... опять врал? — с нежностью причитала ты, рассматривая красивый профиль. Достоевский обладал по истине прекрасным лицом: его одновременно мягкие черты граничили с мужской натурой, на самом деле, влюбляя тебя каждый раз, стоило лишь взглянуть. Ты остановилась играть, заглядывая в тёмный омут его глаз. Как только твои пальцы покинули клавиши инструмента, мелодия потеряла свою былую насыщенность, а Достоевский тут же ошибся, промахнувшись, издав нелепую звонкую ноту. — Видишь, не врал... — посмеялся Фёдор, поворачиваясь к тебе, — Почему вдруг решила поиграть на нём? — Хотела вспомнить, как ты мне играл тогда перед сном, Федя. — ты улыбнулась, убегая от ядовитых глаз мужчины. Столько лет прошло: со дня знакомства, дружбы, вашей взаимной любви — а ты все равно очаровательно таешь от его взгляда, превращаясь в розовую куколку. — Помнишь, как я тебя целовал? — Что? — твои губы в один миг попали в плен его: таких родных, несмотря на долгую разлуку, таких теплых, несмотря на холод мужских рук, которые бережно держат твои. Пальцами Достоевский осторожно придерживал твой подбородок, с особой нежностью — словно копил её все те годы разлуки с тобой — сминая твои губы, не в силах оторваться от столь приятных ощущений. Ваш родной Санкт-Петербург окунает не только в вашу общую историю дворцовых переворотов, княжеской жизни, обычаев, но и возвращает те забытые сквозь века чувства — которые никогда не гасли, лишь бесконечно тлели.