Глава девятая. Выбор

— Мисс Уизли, прошу прощения за то, что пришёл раньше, однако хотел бы обсудить ваше самочувствие, — вопреки опасениям Джинни, на пороге стоял не Гарри, а целитель Сметвик.       Взгляд его бегал по строчкам мятого пергамента, прикреплённого к толстой серой папке с корявой надписью «Уизли» на обороте, брови напряжённо хмурились. — Плохие новости, сэр? — Джинни сглотнула и бросила быстрый взгляд на Гермиону. — Ты не могла бы подождать в коридоре? — Я? Конечно же! Береги себя, Джин, — та кивнула и, мимолётно улыбнувшись, ретировалась.       Выставлять подругу было очень неловко, но Джинни хотела обсудить своё состояние один на один с целителем и не переживать из-за третьих ушей. К тому же некоторые вопросы явно не требовали чужого вмешательства.       Сметвик откашлялся и наконец оторвался от бумаг, лёгким движением среднего пальца вернул сползающие очки обратно на переносицу. Серые глаза светились лёгким беспокойством, переплетающимся с любопытством. — Как ваше самочувствие, мисс Уизли? Пообедали? — Не хочется, если честно. Что с моими анализами? — Не буду ходить вокруг да около: у вас нарушения в работе сердца, несколько более серьёзные, нежели мы думали изначально. Вы много нервничаете в последнее время? — Сметвик подошёл ближе к кушетке. — Наверное. Происходит колоссальное количество событий, мне приходится со всем этим справляться, — Джинни пожала плечами и прикусила нижнюю губу, пытаясь угадать, что именно написала колдосестра в жутковатой на вид папке. — Я понимаю, это совершенно нормально, однако должен вас предупредить, что ваши волнения не проходят бесследно. Они имеют влияние не только на ментальное здоровье, но и на физическое. В вашем положении следует исключить все факторы тревоги, чтобы беременность протекала без осложнений. Возможно, стоит на время п… — Я… я хочу прервать беременность, — быстро перебила Джинни и вспыхнула. — Прервать? — Сметвик оторопело взглянул на неё и вновь посмотрел на пергамент. — Какой у вас срок? А, вижу, хорошо. В таком случае могу вам предложить провести операцию через пару дней, когда организм немного восстановится и восполнит баланс. Завтра с утра к вам заглянет целительница Линдоу и проверит все показатели, а заодно даст бумагу на подпись. Вы должны будете подтвердить добровольное согласие. — Даже не будете отговаривать? — фраза прозвучала куда насмешливее, нежели хотелось, и румянец стал гуще. — Извините, я вовсе не это хотела сказать. Просто… — Мисс Уизли, я имею право голоса в подобной ситуации только в том случае, если вашему здоровью угрожает опасность, а она не угрожает. До операции в любом случае ещё несколько дней, чтобы вы тщательно обдумали своё решение, — Сметвик мягко улыбнулся. — Постарайтесь хорошенько отдохнуть и поменьше переживать. Кушайте, читайте книги и расслабляйтесь! После операции я ещё к вам загляну, и мы обсудим, что можно сделать с вашим сердцем, как ему помочь, договорились? — Да, да, — Джинни кивнула и немного расслабилась. — Я… хорошо, спасибо вам.       Когда дверь за ним закрылась и палата погрузилась в тишину, она наконец выдохнула, прикрывая глаза.       Тревожные события никак не останавливались, нависали огромным комом и катились, катились, катились, словно хотели сломить остатки воли и самосознания.       Однако Джинни была не из тех, кто быстро сдаётся; слишком много она уже пережила, чтобы позволить измене, нежелательной беременности и тяжёлой работе окончательно её уничтожить. — Дорогая, — Гермиона заглянула сквозь приоткрытую дверь, — я пойду, не буду тебя отвлекать. Забегу ещё завтра. — Конечно, буду ждать! Спасибо, что пришла, — слова осели на языке горечью.       Несмотря на все тайны и стены, которые Джинни осознанно выстроила вокруг себя, отдаляясь от лучшей подруги, Гермиона всё равно оставалась понимающей и заботливой.       Ни слова укора, ни единого возмущения. Стыд оплетал грудь предательскими щупальцами.

*****

      Весь оставшийся день Джинни не вставала с кровати — только в туалет — читала и смотрела в потолок.       Для еды настроения так и не появилось, отвечать на почту, которую перед ужином принесла целительница, тоже не хотелось.       Толстый конверт с печатью «Уизли» и неровным маминым почерком, аккуратное письмо с вензелем семьи Нотт, явно написанное Тео из вежливости, и пергамент с работы.       Тёмно-синяя подпись «От м-ра Уилкисса для м-с Уизли» навевала не самые приятные мысли о возможном увольнении, переводе в другое отделение и… Долохове.       Джинни моргнула и потёрла нос в попытке отвлечься, однако вновь вернулась ко сну, что приснился ей в магазинчике Луны.       Как бы она ни пыталась отдалиться от собственных чувств и страхов, Долохов всё равно оставался рядом, следовал незримой тенью и прожигал взглядом угольно-чёрных глаз.       Теперь, когда решение об окончании беременности было принято, ничего не держало её на этой работе, но и уходить оттуда больше не хотелось. Тем более если Яксли действительно на время вернули в карцер.       Около восьми вечера в дверь постучали. — Да? — Привет-привет, — в палату, цокая каблуками, вошла Панси с букетом подсолнухов. — Как твоё самочувствие? — Привет, уже лучше, спасибо, — Джинни неловко улыбнулась и села поудобнее.       Они никогда не общались и ограничивались лишь короткими приветствиями при встречах, потому такое повышенное внимание показалось неожиданным, хоть и очень приятным.       Панси между тем повесила кожаную куртку на вешалку у двери и присела в кресло, придвинув его ближе к кушетке. Её чёрная мини-юбка, белая шёлковая рубашка и лакированные сапоги расплывались ярким пятном на фоне блёклой палаты. — Я очень рада! Надеюсь, ты не против, что я заглянула. Не хотела тебя напрягать, но раз Ронни не смог приехать, то… — она неопределённо повела плечами. — Здесь нет вазы? — Спасибо, мне приятно, вовсе не стоило отвлекаться от своих дел, — Джинни осторожно приняла цветы здоровой рукой и с восхищением провела пальцами по лепесткам. — Такие красивые! Спасибо большое, мне ужасно неудобно, что ты столько потратилась. — Потратилась? Дорогая, даже не переживай! В этой бледной комнатке тебя разве что букетики и могут радовать! — Панси широко улыбнулась.       От неё пахло чем-то сладковато-пряным, напоминающим глинтвейн и переспелую ежевику, из которой миссис Уизли раньше часто делала варенье. В карих глазах светилось ласковое спокойствие, которое передалось и Джинни, и она немного расслабилась. — В любом случае, это так внезапно. Спасибо! — Нам давно стоило нормально пообщаться, я просто… просто по некоторым причинам не была уверена, что ты захочешь разговаривать, — в нарочито небрежном движении левой рукой читалось откровенное волнение. — Да? Почему? — Джинни удивлённо вскинула брови. — Ну, знаешь, всё же есть некоторые неровности, — рукав белоснежной рубашки зацепился за ремешок юбки и загнулся, открывая взгляду уродливый длинный шрам на предплечье, перекрытый татуировкой с вороном.       Чёрные глаза-бусинки мрачно поблёскивали в свете подсвечника, оперение красиво серебрилось, меняя цвет с изумрудного на тёмно-фиолетовый, но за птичьим туловищем всё равно различались отголоски змеи с высунутым из черепа телом.       На секунду Джинни задержала взгляд на бледной коже, а затем поскорее, пока Панси не начала говорить, вставила: — Если из-за школьных разногласий — то не стоит даже думать! Ты девушка Рона, соответственно никаких вопросов. — Жаль, что не все такие милые, как ты, — бордовые губы исказила нервная усмешка. — Спасибо.       Повисло недолгое молчание, нарушаемое лишь лёгким трепетанием занавесок и голосами колдосестёр из коридора. — Знаешь, мне кажется, что мы с тобой вполне могли бы общаться больше, если ты захочешь. Когда тебе станет лучше, можем сходить куда-нибудь. — Панси выдохнула и слабо улыбнулась. — Да, Рон как раз хотел устроить нам общую встречу в вашем ресторане. Но… но можно и вдвоём. — Можно в бар! У Блейза как раз новый открылся на углу Косого и Лютного, и… а, точно, извини, я забыла, — Панси перебила сама себя, понимающе взглянула на живот Джинни, накрытый одеялом. — Ну, думаю, там найдётся что-то безалкогольное, или мы… — Всё в порядке. Когда мы встретимся, я… — пауза болезненно дёрнула кончик языка, — когда мы встретимся, я уже не буду беременна. — Не будешь? — Да, к этому моменту я…       Панси открыла рот, но тут же его закрыла и кивнула: — Разумеется, даже не объясняй! Как скажешь. Тогда точно сможем пойти в бар! А ещё на выставку! И тебе обязательно нужно на фотосессию; у меня есть знакомый колдограф, у него колдосъёмки в очень красивых локациях. Я никак не могу затащить туда Рона и буду очень рада сходить с тобой!       Казалось, что тема прекращения беременности нисколько её не задела, и Панси продолжала говорить как ни в чём не бывало, улыбаясь уголками красиво накрашенных губ. Карие глаза светились, на бледных щеках проступил слабый румянец.       Только сейчас стало слышно сквозящее из казалось бы радостного голоса глухое одиночество.       Стоило им выяснить, что никаких обид и споров нет, как Панси сразу же начала придумывать совместные события, прогулки, посещения концертов и всевозможные встречи, словно боялась, что Джинни может вдруг передумать и отказаться. — Отличная идея. Я как только начну чувствовать себя лучше, то смогу поехать куда захочешь. И на фотосессию, и в бар, — мягкий смешок соскользнул с губ, плечи окончательно расслабились. — Я не давлю, разумеется, как тебе удобнее, — Панси притормозила и чуть смущённо улыбнулась. — Извини, не хочу казаться навязчивой, но… я просто рада, что мы с тобой всё решили и попробуем пообщаться. Не могу же я постоянно насиловать Рона со всеми своими желаниями.       Она звонко рассмеялась, но Джинни чётко уловила лёгкую горечь. — Мне удобно. У меня… у меня просто очень тяжёлая неделя, но я действительно не против провести с тобой время, как только выйду из Мунго.       В школе это не бросалось в глаза, пряталось за саркастичными комментариями, упрямо вздёрнутым подбородком и острыми длинными ногтями. Однако здесь, в бледной больничной палате, куда Панси пришла из лучших побуждений, преодолев свою тревожность, ярко ощущалось, насколько ей нужна подруга, которая может разделить её интересы и помочь убрать занавес одиночества.       Пока Джинни окружали друзья, которым она ничего не рассказывала, у Панси из по-настоящему близких был только Рон, и когда он не мог проводить с ней время, оставалась лишь печальная тишина…