Все поднялись, я не встал.

Непонятная тревога, будто строгая оса Всё кружится у лица обещанием конца. Ты невинна и чиста, но у тебя в руках коса! Это сплав, но это сталь – Ты пришла меня спасать. Я двумя руками за! Неебический азарт. Я хочу куда-то за, я хочу на небеса. Когда-то Быкову казалось, что жизнь с чистого листа — шанс, который ты даёшь себе сам, невзирая на недавние издевательства злодейки-судьбы. Когда-то он был твёрдо уверен, что сигареты и алкоголь — развлечение сильных и состоявшихся, якорь сочувствия брошенных, бедных неудачников. Но теперь эти две непересекаемые линии сошлись под изломом — ударом по собственной голове оглушающим фактом, и Андрею остаётся лишь с разбитой ухмылкой глядеть в потолок, покачивая в воздухе ногой. Уголки губ неестественно искривлены, глаза мутные, пустые. Запой — попытка убежать. Он никогда не умел вслух говорить, что больно, никогда не умел остановиться вовремя. И это сыграло с ним злую шутку два раза: когда он не заметил, и его семья разрушилась перед лицом дважды, и когда у бутылки водки не оказалось дна, но нашлась вторая. Третья, а после — заваленный пеплом подоконник снятой однушки. А чего он там попробовать в жизни хотел? В кино сняться Кого-то убить Принять тяжёлые наркотики. Почему бы и нет? Подумаешь, быстрее обречённый организм разрушит. Лучше пафосно разбиться на мотоцикле в погоне от кучи ментовских тачек, чем от отказавшей печени и хандры. Хотя нет, наверое, Быков умрёт совсем скоро. От недостатка сна ли? . Он ведь совершенно не помнит, когда такой процесс с ним происходил.. Здоровый, долгий, без кошмаров, без подкинутых поленьев воспоминаний. Вот на новой работе...прошёлся...по палатам... Потом Купитман принёс любино рагу.... Вот в эту пятницу он снова в мясо... но совершенно не смыкая глаз. Хотя говорить точно безумно сложно, знаете ли! Блаженное состояние между реальностью и сладким порогом перед похмельем словно сон: всё пред глазами размывается, что-то вечно мерещится на периферии, как будто вечное утро воскресенья после праздников, тёмное, раннее, полное тишины. Только шум в ушах и твои оголенные, приласканные этиловым ядом мысли. Но талант и ум не пропьешь так быстро, и спустя каких-то пять минут уставший мозг выдаёт окончательный вердикт: две недели. Ну, последняя ночь перед отъездом, а, ещё двадцать минут на заправке, на узком белом диванчике, до боли напомнившем диван в кабинете Насти; где Андрей последний раз спал и.. Ещё когда-то...может.? Не помнит. Но если говорить лестно ..честно...прелестно? Как это слово там? Ну, скажем сяк: первые дни запоя настолько расслабляли, что счастливый час в окружении бутылок и абсолютной тишины в голове, где больше не мелькают мысли о ней, приносил безумное удовольствие. Безумное. Быкову даже в радость закончить так: он ещё не слишком плох, чтобы хоронили с причитанием "спился, а таким хорошим вр-рачём был!", но уже слишком стар, чтобы оклематься да и, если говорить совсем честно, как это обычно происходит в его бывшем отделении, в Москве, как это шёпотом шелестят Купитман с Любой на кухне, слишком привязался к своей семье. Он слишком любил уже не свою жену. И пожалел. Странный голос, больное "я", прячущееся глубоко внутри, будится запоями и приступами гнева, переворачивает всё с ног на голову, орёт, шепчет на ухо гадости, подбивает совершить очередной мерзкий поступок, поставить жизнь, как ставку, на какой-то нестоящий кон, отдать ценное за дешёвый дофамин. И прямо сейчас эта частичка души, созданная смесью всех разочарований, предательств и накопленной ненависти, собиралась подняться, напомнить: « Тебе отлично жилось целых десять лет одному. Ты знал, к чему ведёт эта игра в "семью" » И снова броситься в тёмный угол, ведь даже твоё супер-эго не спасёт тебя от смерти. От боли. Это финал и ленточка, Быкову ничего не светит — факт. Эту жизнь нужно смаковать, когда ты кому-то необходим, и добиваться в ней того, чтобы стать этой нуждой. А если к твоему пятому десятку лет узнается, что для своей "необходимости" ты — вынужденность, груз, значит, жизнь прожита зря. Это поворот, к которому больше не вернёшься, это дорога только вперёд, а если впереди нет хотя бы трехчасового сна, то конец тоннеля светит сдающимся белым. В темноте Андрей нащупывает мазолистыми пальцами переносицу, трёт, пытаясь приоткрыть глаза. Теперь он в полной мере понимает, что каша в голове возможна не только фигурально. Кажется, в его котелке даже ложка способна была стоять.. а сейчас он переварился, и совсем скоро крышка слетит, содержимое выльется, возможно, через рот. Умирая, жалеть себя — отвратно. Слишком мало вещей есть на свете настолько унизительных, что вместо них Быков б предпочёл гниение самомнения, души и тающего сердца. По старому стеклу шумно ударил дождь, раздражая вдруг ставшими чувствительными уши и лишая шанса уснуть. Мужчина заерзал, цыкнул, прокрутил в голове какой-то бред, отвлечённо не следя ни за одной полоской самовоссозданных воспоминаний, становившихся всё бредовее и глупее. Кто-то, словно нарочно, громко хлопнул подъездной дверью без чипа. По лестнице застучали каблуки, что-то со крежетом прошлось по бетону то ли сверху, то ли снизу, подобно.. Косе? Быков заулыбался и хихикнул приглушенно, тихо, представив воспаленным сознанием саму смерть — длинноногую даму в красных туфлях, на каблуках, стучащую кровавым оружием в дверь. И стоило об этом подумать, как во входную вставили ключ. Нереалистично долго ковырялись в замке, чтобы это был хозяин съёмной, чтобы это был Иван. Чтобы это было реальностью, а не плодом запитого больного человека. Но дверь всё-таки открывается. Может в сон, может в кошмар, может умирать. Какая-то больная мания сдохнуть.. Никогда за собой такого не видел, Зато мог с остатками достоинства принять! Чёрт, это действительно галюны — по полу так же цокает каблук. По привычке Андрей закрывает ладонью глаза, но тусклый свет в комнате не включается — лишь провисает тишина. Слышно лишь его дыхание, немного сбитое, частое. И больше ничего. Но вглядываться в темноту ночи не хочется. Скорее сил нет, а рука сама сползает с лица. И кто-то аккуратно касается тыльной стороны, проводит невесомо, по-женски, что ли. И Андрей распахивает веки, вглядываясь в настино лицо, и неестественно радостно улыбается — это похоже на сюр. Белка, что-ли, пришла? В виде белки, блять. И тихонько смеётся, как может смеяться человек его положения, отворачиваясь к стене, содрагаясь плечами. Если смотреть в светло-зелёные глаза дальше, то можно сойти с ума, проклиная собственный разум, добивающий себя же её образом. Сама пришла, смотрите! Наверное, извинится ещё и скажет, что просто за поездом бежала долго, вот и вернулась к нему спустя две недели. Ага. Сверху цокают — прям как любит Настя — и стягивают со спинки старого дивана такое же одеяло. И тепло, ложащееся на него сверху, напоминает многое: эйфория от обжигающих градусов, ночь после горячего летнего дня, обычную горячку, но совершенно не покрывало, накинутое твоей выдуманной женой. Ненастоящая Настя кладёт ладонь — с действительно несвойственно длинными для неё ногтями — ему на лоб, произносит так, как воспроизводит уставший мозг, без эмоций, ровно: — Спи, Андрей, спи. И он засыпает по команде, отключается, будь он чей-то вилкой, выдернутой из розетки. И втыкают этот "штык" лишь под утро, когда картинка за тонким стеклом сменяется видимостью, всё ещё залитая питерским дождиком-ливнем. Первым делом, стойко и со знанием вытерпев боль раскалывающейся головы, Быков принимает попытку сесть. Старое одеяло с уродливым ромбом в центре соскальзывает с груди, сбиваясь в ногах на деревянном полу. Он издаёт задушенный звук, состоящий из удивления, доли раздражения от вчерашних преферансов о приходе смерти; насколько позволял его уставший и измученный водкой разум. Но кто-то все-таки приходил Ванька?, и, может, если его настроение спустя бутылку минералки окажется менее отвратным и поганым, чем обычно, Андрей даже пошутит про то, как друга спутал с бабой на высоких каблуках с косою в руках. Ковырялся он там в замке, мозг с ума сводил, этот Купитман. Второе, что стало очевидно, кроме наступившего утра и своего протекающего процесса "жизнь", так это попытка кем-то перебить славный, добротный запах перегара и сигарет в непроветриваемой комнате — на столике у прохода в крайне узкий переход в коридор стоял новый освежитель воздуха, которые Быков так ненавидит; а форточка окна открыта, да так грубо, словно она в чём-то серьёзно виновата. С маленькой, совсем неиспользуемой кухни тянет съестным, а не запахом пыли. В глазах расплывается: он хватает очки, задвинутые на спинку дивана, вглядываясь и пытаясь протереть порядком въевшиеся разводы грязи на линзах. Бесшумно появившись из-за косяка, Настя — настоящая, ещё красивее, чем помнилось, не такая злая, как в искажённом сознании — встала у выступающего порога, привычно складывая руки на груди. Руки, на которых действительно был длинный маникюр.. Возможно, из-за своего плохого зрения ему кажется, словно жена улыбается почти незаметно, когда произносит: — Доброе утро, я тебе бульон приготовила, чтоб ты мог внятно говорить. И, словно оттаяв от стены, проплывает до дивана так легко, что кружится голова. Теперь точно можно сказать, вглядываясь вблизи в её лицо, которое, оказывается, может заставить сильно скучать, что она не зла и даже чуть-чуть рада. Настя садится рядом, наклоняется, недолго молчит. Андрей, сложив на коленях сцепленные в замок руки, тишину не перебивает. Итак плохо работающая башка сейчас совсем отказывается в функционал — трудно принять происходящее перед тобой, точнее, уже подле тебя. Но желания часто впереди разума, и, толком не успев обдумать и осознать, Быков просто сгребает её в объятия, перетягивая в свою сторону, сжимая на узкой спине руки, и просто... Замирает. По жестам непонятно, чего хочется Кисегач. Вроде пытается ответить словесно, вроде тянет руки сама, но достаточно просто знать свою супругу, чтобы сказать уверенно: она потерялась, не высказала задуманного, вот и сжалась мышкой. — Если ещё минералочки дашь, то я на всё готов буду. И нервно хихикает. Она повторяется, но уже обычным, искренним смехом. Через час ему становится гораздо легче, днём даже смешно, вечером, заплывая глубоко в тяжёлый, но важный для них разговор, решается многое, происходит звонок к жутковатой тёще, рассказы про Илью. Уже на следующий день подтягивается Купитман, нырнувший в бурное обсуждение "а что дальше?", потом возмущается Люба, потом билеты обратно, переезд в его старую квартиру, переписывание когда-то их дома на Алису и Глеба, которые, к сожалению Андрея, только крепче сплелись щупальцами за эти две недели, в общем, много всего, что должно было произойти раньше, но главное — произошло. Но ни через месяц, ни через год Андрей не расскажет никому о том, какой долгожданной бывает смерть, о том, как он её ждал без особого страха, с желанием. Ведь у всех есть свои вечные секреты, которые необязательно знать, если есть с кем и ради кого спать.