2.1

Яичница с помидорами — мой идеальный завтрак. Люблю жарить так, чтобы желтки были твердые и желтые, а помидоры мягкие и растворившие свой вкус в белке. Сегодня завтраком насладиться не успеваю — надо спешить на автобус. Ем на ходу со сковородки, собирая сумку на работу. Два контейнера с едой, бутылка молока, книжка в дорогу и на перерывы — когда из-за войны огранили интернет и мобильную связь, пришлось искать альтернативы залипа в телефоне. Но зато у меня есть работа. Обжигаясь, пью мелкими глотками горячий чай и вешаю на плечо сумку. Из окна видно автобусную остановку и выстроившуюся к ней людскую очередь. Бр-р-р… Придется опять трястись на самых неудобных боковых местах и если не повезет, то соседями будут незнакомцы из соседнего села. Разглаживаю лоб, чтобы стереть с лица недовольные морщины, обуваюсь и выхожу на улицу с дежурной улыбкой. Становлюсь в конец очереди, здороваюсь с местными, сетует на новый график, связанный с комендантским часом. Автобус приезжает вовремя, я с недовольством плюхаюсь на последнее свободное место — да, это мерзкое боковое, и с облегчением погружаюсь в чтение на следующие 40 минут. Эту книгу прислал мне друг из училища для особенных детей на другом конце страны. Она про девушку, которая работает телефонисткой — совсем как я. Книга написана задолго до войны, совсем в другое время и наполнена простыми человеческими желаниями — главная героиня хочет выйти замуж, пропустить стаканчик после работы и красный велюровый костюмчик. Сюжет глупый, но я понимаю, почему Т. это понравилось. Скоро всё закончится и мы вернемся к подобной жизни с костюмчиками и планированием свадебной церемонии. Прошло 7 лет войны, уже предельный срок. « — Я была приличной женщиной! — заявила госпожа Флад, кутаясь в шелковый плед, — Так что жду от вас помолвочного кольца с бриллиантами приличной каратности» — последнее, что успеваю прочитать я, когда автобус тормозит на остановке. В офисе уже кипит жизнь, хотя до начала рабочего дня еще полчаса. Городские девчонки не одаривают меня и взглядом, продолжая шушукаться вокруг кофемашины. Из магнитофона офис-менеджера играет музыка для тренировок, под которую тройка худеющих девочек бодро пляшет, растрясывая невидимый жир. Я же люблю перед рабочим днем выкурить на балконе сигаретку — вид на город открывается восхитительный, я деревенская, не могу к такому привыкнуть. Погода сегодня отличная — ясно и сухо, хоть и видны подтеки от вчерашнего дождя. Затягиваюсь и мысленно формулирую мои мысли в письмо для Т. «Привет, спасибо за книгу! Госпожа Флад — восхитительная дура, я в восторге от нее. Но из ее бредней я поняла, что тоже хочу фату с живыми цветами, такую длинную, чтобы по земле елозила, когда ты за мной приедешь. Ты же слышал последние новости, скоро всё закончится. Я очень тебя жду. Моя сестра…» Вернувшись в офис, я быстро шмыгнула на свое кресло, изменив привычке смотреться в большое офисное зеркало и поправлять макияж. Не хотелось, чтобы кто-то заметил мои слезы. А потом как-то внезапно рабочий день начался. Звонков за весь день немного — с Нового года прошло всего пара дней и люди не успели оправиться. Каждый соединенный я должна отметить от руки в журнале и написать мини-отчет — в первую очередь, не было ли чего-то подозрительного. Иногда до нас доходят какие-то шифры, но никто из наших девочек в разговорах ничего подобного не слышал. В нашей области самые обычные люди. «Здравствуйте, соедините, пожалуйста, с 442594, это мой сын» «Добрый день, 208062, проходная завода» «452784, срочно, прошу вас» — а вот этот звонок выбивался из числа рядовых. Мужской голос, тихий и взволнованный. Я оторвалась от блокнота, в котором рисовала и нажала кнопку особого внимания. На экран монитора вывелся скрипт. — Оператор-108, добрый вечер. Представьтесь, пожалуйста и назовите цель звонка. — Меня зовут Рун, — после короткой заминки ответил собеседник, — Я хочу связаться со своей девушкой, сегодня она не пришла ко мне. Хочу узнать, что она в порядке. По протоколу я должна была задать еще несколько вопросов, если абонент показался подозрительным. — Трудитесь в тылу, Рун? — спросила я, стараясь звучать доверительно, — И очевидно, не женаты? — Я не… Совсем не… — залепетал мужчина, — Я не работаю из-за инвалидности. Живу один, мать недавно умерла. Моя девушка — Азра, мы живем раздельно. — Ваше место проживания — Четвертая улица, 23-42? — сверилась я с адресом вызова. — Да, я звоню из дома. Прошу, соедините нас. Я очень волнуюсь. — Соединяю, — откликнулась я, выключая микрофон и набирая на панели нужные цифры номера. Трубку сняли почти сразу — длинный первый гудок не успел закончиться. — Я слушаю, — раздался жеманный и восторженный женский голос, так странно контрастирующий с тревожным голосом ее парня. — Азра, с тобой всё в порядке? Я ждал тебя сегодня с утра… — Откуда у тебя мой номер? — с нотками возмущения спросила Азра, мгновенно растеряв всю радушность. — Сказала твоя подруга. Азра, милая, почему ты не пришла? — Рун, послушай, — Азра сделала небольшую паузу, видимо, собираясь с мыслями, — Помнишь наш уговор? Что если я кого-то встречу, то ты меня отпустишь. — Ты серьезно, Азра? — закричал мужчина так, что я уронила на стол карандаш. — Я сейчас из дома не могу выйти, мне не дойти до магазина. Я очень, очень жду тебя. Я купил тебе подарки, и те туфли, которые ты хотела, я тоже достал. — Попроси соседа… — Азра! — крик сменился резким приступом клокочущего кашля. Кашлял Рун долго и страшно, в перерывах шумно вдыхая воздух. Про инвалидность он явно не врал. — Азра, — наконец продолжил мужчина поспокойнее, — Я прошу тебя, пообещай, что ты придешь. Хотя бы попрощаешься со мной. Я отпущу тебя, только побудь со мной еще вечер, пожалуйста. На этот раз пауза была куда длиннее. Я успела сгрызть верхушка карандаша, прежде чем Азра выдавила из себя: — Прости, Рун, — и повесила трубку. Мужчина громко разрыдался и соединение разорвалось. Я подвинула к себе журнал отчета, не зная, что написать. Мужчина с инвалидностью был брошен своей девушкой в момент телефонного разговора? На мониторе появилось окно будильника, оповещая меня о последнем на сегодня перерыве. Отключившись от сети, я поспешила на балкон, сжимая пачку сигарет. За год работы я разные вещи слышала, и горестные тоже, но так и не разучилась принимать чужую беду близко к сердцу. Раскуривая сигарету, я не могла перестать о Руне — голос у него молодой, навскидку — несильно старше меня, но также успевший столкнуться с неприглядной стороной жизни. Одинокий и больной, вцепившийся в эту стерву Азру. Что с ним теперь будет, переживет ли он расставание? На второй сигарете мне пришла в голову безумная мысль навестить мужчину после работы. Он живет на Четвертой улице, а это улица, на которой расположен автовокзал. Могу зайти, поговорить, предложить пирожки с малиной (все равно аппетит пропал), а потом успеть на последний автобус. Иначе я не усну ночью, вспоминая его взволнованный голос — а вдруг он настолько отчаялся, что… Последние полтора часа я еле отсидела, в нетерпении ерзая на стуле и кое-как концентрируясь на редкие звонки. К выходу я побежала первая под удивленные взгляды городских коллег.

***

В городе я ориентируюсь плохо, но по чудесному совпадению 23 дом оказался соседним зданием от вокзала. Дом старый и невысокий, на двери нужного мне подъезда зияет дыра на месте кодового замка. «Пф-ф, подумаешь, зато дверь на месте осталась»! — подобными мыслями я не давала себе испугаться и развернуться. Рун же говорил, что не может выйти из дома. Надо помочь. В подъезде воняло краской — так сильно, что перебивало запах сырости и табака. Как хорошо, что Т. сейчас далеко и не чувствует этого — его бы свела с ума эта какафония. Нужная мне дверь на третьем этаже оказалась железной, тяжелой и новой, выделяясь среди соседствующих скромных деревянных дверей. Я надавила на кнопку звонка, который прозвенел неожиданно громко. Ответом мне послужил грохот и ругательства из глубины квартиры, и только потом — шаги. — Азра? — стоящий в дверном проеме Рун и правда оказался молодым, — То есть, кто вы? Невысокого роста и очень худой, наверное, даже младше меня. Тоже рыжий — длинные волосы собраны в хвост на затылке. Опустив глаза, я увидела, что мужчина стоит, облокотившись на покрытые ржавчиной ходунки. — Меня отправили к вам из центра телефонии, — складно начала я, не желая озвучивать, что это моя личная инициатива, — Мы оказываем посильную помощь инвалидам, старикам, а вам звонок заставил нас волноваться. — Спасибо, — хрипло сказал Рун, изучая мое лицо. Голубые глаза в окружении длинных, но мокрых слипшихся ресниц встретились с моими и я вздрогнула, — Вы умеете ставить уколы? Я кивнула и он посторонился, пропуская меня внутрь. В просторном коридоре шел ремонт — ободранные стены кое-где коснулась кисть краски, а одну из дверей подпирали мешки с чем-то строительным. Я уставилась на носки ботинок, размышляя, стоит ли разуваться. Пол выглядел подуставшим, а тапочек поблизости не обнаруживалось. — Не разувайтесь, — Рун открыл мне дверь в ванную и направился вглубь квартиры. В ванной глаз радовал белый, сверкающий новизной кафель и пятирожковая люстра необычной формы — я даже не знала, как такие называются. Помыв руки, я посмотрела в зеркало с подсветкой и мне там ничего не понравилась — какая-то я лохматая с дороги, раскрасневшаяся. Мокрыми руками удалось немного уложить волосы и убрать черные пятна от размазавшейся туши. Было желание и контур губ подрисовать — но в конце-концов, я сюда приехала помогать, а не лицом торговать. Моя внешность для человека с разбитым сердцем — дело третьестепенное. Всё же не удержалась и быстро мазнула по губам помадой, придав немного цвета. И так достаточно. Рун нашелся в первой же от ванной комнате — на еще не подозревавшей о грядущем ремонте кухне. Шумно закипала вода в электрочайнике, пока хозяин квартиры убирал стол от грязных тарелок и чашек. Удивило, что в вазочке для фруктов вместо привычных яблок или груш лежали пачки таблеток и электронный таймер. — Какой чай будете? — почти буднично прозвучало от Руна. — Да не надо ничего, — смутилась я, вдруг заметив на холодильнике множество ярких чайных коробок — о некоторых вкусах я даже не слышала и наверняка буду выглядеть глупо, если выберу классический чёрный. Сидящий на стуле Рун только вздохнул, заливая кипяток в маленький чайник. Не зная, о чем дальше говорить, я как завороженная следила за его движениями — достал с холодильника яркую розовую коробочку, зачерпнул пару ложек, закрыл чайник крышкой и сверху посадил тряпичную куклу с широкой юбкой — впервые такую вижу! — Как вас зовут? — Рун потянулся и вытащил из холодильника два аптечных пузырька. — Ри, — я обнаружила, что до сих пор стою в дверной проеме, растерянная и забывшая все слова родного языка. Это я-то проведать и поддержать человека пришла или мне самой нужна помощь? — Простите, я в первый раз на таком вызове, — наконец нашлась я, делая небольшой шажок в комнату. — Шприцы в ящике возле раковины, — подсказал Рун, расстегивая пуговицы на воротнике футболки. Я отвернулась, вытаскивая запечатанный шприц и вытянула вперед руки, убеждаясь, что они не дрожат — для укола нужна твердая рука. — Сможете в плечо уколоть? — Рун забрал шприц и стал набирать жидкость. — В плечо? Я только в вену умею, сестре колола, — призналась я. — Я покажу, куда, там ничего сложного, — Рун передал мне шприц и левой рукой потянул футболку наверх, снимая. Ему явно было неудобно — и я дернула за рукав, помогая ему освободиться от одежды. Да уж, никогда не думала, что впервые буду раздевать мужчину (к тому же, незнакомого) именно так. Спина у Руна оказалась совсем белой — как будто не знавшей солнца, с бледной россыпью веснушек по плечам. — Сюда, — мужчина указал пальцем место на плече, — Воздух я спустил, вата и спирт на столе. — Давайте на счет три, чтобы вы расслабились, — предложила я, протирая участок кожи антисептиком. Раз — я убираю ватку и кладу свободную руку на предплечье Руна. На удивление горячая кожа. Или это у меня руки такие холодные? Два — наблюдаю, как мужчина прикрывает глаза и делает глубокий выдох. Тррри — тонкая иголка легко прокалывает кожу, входя внутрь. Кажется, я сама не дышу, вводя лекарство глубоко под кожу. Крепко обхватываю шприц, так что, пальцам больно, но стараюсь действовать аккуратно, плавно выводя иголку наружу. Кажется, всё прошло хорошо. — Спасибо, — поблагодарил Рун, пока я прижимаю проспиртованную ватку к месту укола. — Если нужно чем-то еще помочь — я могу сходить в магазин, — запоздало вспомнила я подробности их с Азрой разговора. Это только на словах я храбрая — адреналин после инъекции радостно разгоняет мою кровь, заставляя ладони потеть, а голову кружиться. В горле пересохло и я покосилась на очевидно горячий чайник. — Я налью, — засуетился Рун, свободной рукой перехватывая вату, — Чашки над раковиной, берите любые. — Вам что-то нужно в магазине? — переспросила я, доставая первые попавшиеся чашки. — Сосед заходил, занес молока и яиц, — помотал головой Рун, — Жаль, сладкое всё раскупили, ничего к чаю нет. — У меня есть пирожки с малиной, — вспомнила я, доставая контейнер из сумки. Рун что-то пробормотал и отвернулся, натягивая футболку. Избегая моего взгляда, держась за стенку, он вышел из комнаты. Я разлила чай по чашкам и сверилась с часами. До последнего автобуса оставалось два часа. — Вот, — вернувшийся Рун положил на стол красную велюровую сумку, — Там внутри помады и прочая косметика. В замешательстве я коснулась сумки и перевела взгляд на мужчину. У него опять намокли ресницы. — Сколько платят за такие вызовы? Наверное, немного. А Азре подарки уже не нужны, — Рун криво усмехнулся, — Туфли еще есть, но у нее нога огромная, 40-го размера, забирай, продашь если захочешь. Он шумно всхлипнул и выпнул из-под стола розовую коробку из-под обуви с болтающимся ценником, при взгляде на который я ощутила головокружение. Стоит ли прибедняться, что мне ничего не нужно? Еще как нужно, я мало что могу себе позволить! И точно не по таким ценам… Я поставила коробку на колени и открыла, любуясь открытыми туфлями со стразами на ремешке и низким каблуком. Такое, конечно, только в театры носить, пересев на машину вместо автобуса. Хотя я могу их в офисе носить — если только не будут слишком велики. Но лучше продать и купить себе костюм под сумочку. Останется еще на поездку к Т. — давно мы друг друга не навещали. — Спасибо, — я подняла голову на своего неожиданного дарителя и обнаружила, что его лицо полностью мокрое, — Давай я помогу тебе умыться? Взяв Руна под руку, чтобы он оперся на меня, помогла мужчине дойти до кухонной раковины. Бормоча утешительный бред, умыла и вытерла лицо бумажным полотенцем, хмыкнув про себя, что сейчас я как молодая мама. Рун согнулся, уперевшись лбом в мое плечо. Было неловко обнимать незнакомца, но я чувствовала, как он нуждается в моем тепле. Обхватив друг друга руками, мы застыли нелепыми фигурами древних скульпторов, символизируя эмпатию и сострадание. Вдыхая запах цитрусового шампуня, я жалела, что мой спрей для тела совсем не стойкий и наверняка от меня пахнет сейчас общественным транспортом и рыбой из рабочей микроволновки. Заваливаясь на меня, Рун сделал неуверенный шаг в сторону, рукой отыскивая спинку стула. Я помогла ему сесть и протянула чашку. — Мама умерла три месяца назад, — уставившись на плавающие чаинки, начал Рун, — Запущенная пневмония, как потом сказали. Не услышали вовремя хрипы, назначили не те антибиотики. Всё произошло быстро, но мы хотя бы успели попрощаться. Когда ее увезли, я пошел за сигаретами. А в ларьке работала Азра, — Рун сделал паузу и я достала пачку сигарет. Рун приспособил банку из-под кофе под пепельницы, мы закурили и он продолжил: — Я залип на нее сразу, вцепился как в спасательный круг, — сигарета описала круг в воздухе, — Веселая, не знающая забот — а тут я с инвалидностью и похоронами мамы. Она мечтала о красивой жизни — я стал искать, где достать денег. Нашел, баловал ее, покупал всё, что хотела, о чем бы не попросила. И она была со мной, но я же не дурак, понимал, что она другого искала. Мне иногда казалось, что ей со мной противно спать было, но лучшего она себе позволить не могла. Я ее одел-обул, она выходные стала проводить на Пеньках и в бизнесе аэропорта — в тех кругах искала знакомства. Всё понимаю прекрасно, но надеялся, что она… Зайдет попрощаться. Что будет между нами что-то большее, чем мост от продавщицы до содержанки. Руки Руна тряслись и он не мог затушить сигарету в импровизированной пепельнице. Я смотрела на это в странном оцепенении, как после пары стопок дедушкина самогона. Про свою сигарету я забыла и она напомнила о себе, обжигая мне пальцы. — У меня недавно умерла сестра, — выдавила я из себя и Рун наконец попал окурком в дно банки, — Она болела последние три года. У нее не было шансов, в деревне никто не мог ей помочь, а в городскую больницу не брали. Я нашла работу в городе, чтобы получить городскую страховку через полгода. Можно было попробовать сделать пересадку. Попробовать что-то новое или вообще эвакуировать за границу к другим возможностям медицины, — роняя потухшую сигарету, я обняла себя за плечи, понимая, что рыданий не сдержать, — Она не могла ждать так долго. Она! Не стала! Ждать! Рун протянул руки и теперь я залила слезами его плечо, вцепившись в его футболку. Я никому еще не говорила, знали только соседи. Не могла отправить письмо родителям и заставить себя рассказать Т. Зачем мне причинять боль тем, кто ее знал и любил? Я переживу, оплачу ее за всех. Буду хранить ее секрет столько сколько смогу. Рун потянул меня вниз и мы соскользнули на пол. Он уперся в стену, помогая мне принять удобное полулежачее положение, облокотившись об его тело. Его рука погладила меня по голове и была в этом сдержанная нежность, от чего-то пришло понимание того, что меня соблазняют. Это казалось не принуждением, а приглашением разделить наши горевания. Я поняла это за секунды и отстранилась. Рун убрал пальцы с моих волос. — Мне скоро идти на автобус, — сказала я, вытирая мокрые глаза руками, — Последний автобус в 21 час. — Если хочешь, можешь остаться, я ничего тебе не сделаю, — Рун достал со стола пачку салфеток и протянул мне, — Мне тяжело оставаться одному со своими мыслями. — Я понимаю тебя, ненавижу возвращаться в пустой дом, — всхлипнула я в салфетку, — Но я тебя не знаю и у меня… — я замолчала, не желая говорить о существовании Т. — Я могу зайти в пятницу после работы. Пока у меня выходные, я буду в деревне. Но могу навещать, помогать… Уже знакомая кривая улыбка вновь появилась на лице Руна. Он оперся о стул, вставая и подал мне руку. — Не навестишь, — сказал Рун почти весело, опираясь на ходунки, — Пойдем, покажу кое-что. Передвигался он бодро — я даже отстала, догоняя мужчину уже в коридоре. Он толкнул дверь напротив — это оказалась спальня. Широкая кровать, подсвеченная светодиодной лентой, занимала большую часть комнаты — и это всё, что было видно в наступивших сумерках. Рун щелкнул выключателем — и я всё увидела. Перепачканная синей краской стремянка вела к потолку, где к потолочной перекладине был привязан петлей ремень. Я вскрикнула, прижимая руки ко рту. Рун прошел в комнату и обернулся на меня, часто моргая воспаленными глазами. — Останься, пожалуйста, — попросил он, с силой сжимая поручни ходунков, — Я просто хочу поговорить. Ты поймешь меня, я вижу. — Я понимаю, — хрипло ответила я, не спуская глаз с ремня, — Я прекрасно тебя понимаю. Рун придержал снизу стремянку, когда я забралась наверх и дёрнула на себя ремень — не сразу, но он оказался у меня в руках. Спустившись вниз, я пристроилась на одной из ступенек, встретившись взглядом с Руном. Оставив ходунки, он сделал два мелких шага ко мне. — Я могу? — спросил Рун, — наклоняясь к моему лицу. Закрыв глаза, я позволила себя поцеловать. Это оказалось приятно — губы были мягкие и теплые, а прикосновения осторожные, как будто я хрупкое изделие. Отпустив мою нижнюю губу, Рун положил руки на ступеньку над моей головой и я впустила его язык в свой рот. — Если ты не хочешь, мы можем на кухне чай попить, — сказал он позже, но заведенная я сама тащила мужчину в кровать. Хоть что-то хорошее должно было случиться этим вечером.

***

— Я ужасный человек, — признала я утром, наблюдая я как Рун жарит для меня яичницу. Мою любимую, с помидорами. Мужчина покосился на меня с недоумением и притянул к себе, целуя в висок. — У меня есть друг, — я отвела глаза, — Жду много лет, когда он вернется с учебы. Мы давно не виделись, но… Я за него замуж хотела выйти и вообще много планов мы строили. Но война всё длится, и длится, и длится… — Когда он приедет? — спросил Рун, накрывая яичницу сковородкой. — Я не знаю, он же человек подневольный. Он с особыми способностями, синестетик. Их обучают и используют на войне. Наверное, когда всё закончится, его отпустят… — я поймала себя на том, что звучу неуверенно. — А ты уверена, что у него нет девушки — ну там? — Рун достал из шкафчика тарелки для нашего завтрака. — Не думаю, ему тяжело с другими людьми. Когда мы жили в деревне, он мало с кем мог общаться. Слишком многое мог понять по запаху, да и соседи его не любили, боялись. А я с ним сразу поладила, меня, наоборот, привлекало, что он такой необычный, — сказала я, забирая у Руна тарелки, чтобы самой расставить их на столе. — Ты жалеешь? — Рун прижался ко мне сзади, обнимая за живот, — Мне сейчас так спокойно и хорошо. — Как будто так и должно быть, — согласилась я, отставив тарелки и разворачиваясь к мужчине лицом. Я поступила плохо — как настоящая предательница. Но почему мне сейчас так хорошо? Глупо улыбаюсь, когда Рун гладит меня по волосам. По рукам мурашки бегут, когда он меня целует. Хочется касаться его кожи, изучать, отпечатать в памяти. — Я рада, что мы встретились, — признала я, обняв Руна за шею и потянувшись его поцеловать. — Мне надо тебе кое-что сказать, — вдруг сказал Рун, отодвигаясь назад. Выключив плиту, он взял меня под руку и повел в коридор. Сегодня он не пользовался ходунками. Присев на пол, он отодвинул строительные мешки, блокирующие вход в одну из комнат. Опираясь о меня, он открыл дверь и пропустил первой внутрь. — Что это? — спросила я, разглядывая покосившиеся полки, на которых лежали непрозрачные пакеты, небрежно обмотанные синей изолентой. — Это то, что приносит мне деньги. Хорошие деньги, — Рун взял один из свертков в руки, — У меня прекрасное алиби — я инвалид, ко мне заходят волонтеры и мне положены анальгетики. — Что я тебе вчера колола? — ужаснулась я, понимая, что хранится в свертках. — Нет, я только продаю, ничего на себе не пробую. Это было обезболивающее, обычное. Даже не самое сильное, — Рун взял меня за руку, - Ты всё еще считаешь себя ужасным человеком?