***

      Мессир английский маршал точно знает, чем закончатся сегодняшние переговоры. Уже к утру они должны договориться о мире Франции и Англии, назначить цену за него. На Компьень («Компьен», говорит на английский манер про себя маршал) опускаются майские сумерки, в воздухе пахнет цветущей где-то неподалеку вишней. Тэлбот любуется пейзажем за окном, вертя в руках кожаный мешочек с золотом, когда его вырывают из задумчивости звук открывшейся тяжёлой двери, шаги и негромкий голос. — Bonsoir, messire maréchal , — произносит вошедший епископ мягким, почти мурлычущим тоном. Тэлбот удивлённо оборачивается, затыкая мешочек за пояс, и ловит себя на мысли, что из уст этого человека французский не так уж и плохо звучит, как ему казалось ранее. — Добрый вечер, Ваше Преосвященство, — кланяется в ответ маршал и целует серебряный перстень с крупным сапфиром на руке Кошона. Губы Тэлбота расползаются в нахальной улыбке, епископ же являет собой оплот невозмутимости и спокойствия. Игра начинается.       Они беседуют о пейзаже за окном, Компьени и вине. Об английских туманах, совсем немного — о королевском дворе. Пьют за мир, Францию и Англию, наступившую весну, за войну — не пьют ни капли. Тэлбот искренне наслаждается обществом Кошона, вслушиваясь в его очень приятный слуху англичанина голос, невольно задерживая взгляд темных глаз то на длинных волосах, то на изящных пальцах в красных перчатках… Нагловатая улыбка не сходит с лица маршала, в энергичных движениях рук видится поистине кошачья грация, он уверенно ведёт эту партию в нужное ему русло, перехватывая у Кошона возможность получить эту небольшую власть над ним.       Их разговор на деле оказывается почти что танцем — подобно тому, как танцуют танго, они кружат друг с другом вокруг острой темы, которую рано или поздно придется затронуть. Маршалу Тэлботу нравится играть в эту игру, чем-то напоминающую шахматы, в глазах блестит азарт, святейший епископ же все также невозмутим. Удастся ли задеть эту холодную маску образцового дипломата?       Для Пьера Кошона эти переговоры — возможность привести Францию к долгожданному миру после затянувшейся войны если не на выигрышных условиях, то хотя бы без серьезных потерь. Для Джона Тэлбота это — возможность получить для Англии выгодную позицию на мировой арене и — это лишь шальная мысль, которую допускает маршал, — возможность обратить на себя внимание епископа, сидящего напротив. — Пора и нам сходить троянским конем, мессир. Тридцать монет за наш общий мир, — говорит маршал, наблюдая за тем, как едва заметно при неверном свете свечей бледнеет епископ. Тридцать монет — цена смерти Жанны из Домреми, которую Кошон должен прилюдно осудить за ведьмовство. — Одно предательство — и долгий покой для всех, Вы правы, — кивает, соглашаясь, Кошон.       Это ведь не единственный Ваш грех, Ваше Преосвященство? Гордыня, зависть, тщеславие… Вы не святой, нет. А потому будьте добры, исполните уговор. Ради себя. Ради Франции. Ради мира. Вы обязаны приговорить к смерти эту ведьму, обратного пути нет. — Не дай Вам Бог дожить, когда победы Ваши усталостью на плечи лягут Вам, — говорит Кошон, вставая из-за стола, заканчивая этим разговор. Поднимает было руку, чтобы (скорее по привычке) перекрестить маршала, но тот останавливает его, с усмешкой качая головой — «Нет, в защите Господа я не нуждаюсь, святейший».       Мешочек с золотом мессир маршал протягивает святейшему епископу, склоняясь в новом поклоне. Затем целует руку, но не перстень, а ладонь, не отрывая цепкого взгляда от лица священнослужителя. Глаза врагов — врагов ли? — пересекаются. «О да, Вы навсегда запомните этот вечер. Вы навсегда запомните и меня, и нашу маленькую игру» — словно бы говорит Тэлбот, едва заметно сжимая на мгновение пальцы священника в своих. Сапфир поблескивает на свету. Скоро они разойдутся, надолго, навсегда — неизвестно. Вишня за окном мягко шелестит белыми ветвями на лёгком ветру, отчего запах сильнее просачивается в комнату.       Девица Жанна д’Арк из Домреми умрет, простив и Вас, и всех людей, причастных к этому. Вы, Ваше Преосвященство, далеко не хороший человек — но хороший дипломат, и Франция обязана Вам многим. Для дипломатии священного нет, а одно маленькое предательство — отнюдь не цена за мир. Война измучила и Францию, и Англию, и Вы знаете, что так будет правильно для всех.       Однако Вы никогда не простите себе ни мученической смерти святой Жанны от Вашей руки, ни смерти своей собственной души. Вы предали себя, мессир.