Часть 2

Кабинет был полон табачного духа, бумаги, тишины. За окном — тёплый, смазанный свет, но в комнате было холодно. Полковник Сомов сидел за столом, скрестив руки. На подоконнике — раскрытая папка с медицинской сводкой. У двери — капитан Корзун, прямой, сухой. В углу, присев в кресло, — подполковник Воробьёв. — Ну, что ж, коллеги, — начал Воробьёв, чуть откашлявшись. — Ситуация, конечно, неприятная. Но — понятная. Девочка не справилась. Одна против троих — и что? Взяла на себя больше, чем могла потянуть. Итог — провал, госпитализация, служебная головная боль. — Никто же не отправлял её туда с задержанием, — вставил Корзун, без особого интереса. — Дежурство, визуальный контроль. А она в героини полезла. Без прикрытия. Без запроса. Самодеятельность. Сомов молчал, опустив взгляд в стол. — В отделе и так бардак, — продолжал Воробьёв. — А тут ещё это. Написали в СМИ — «нападение на сотрудницу». Сейчас пошумят, потом забудут. А нам с этим жить. И держать у себя такую... нестабильную фигуру? Она ж не на фронте. Это полиция, тут регламент. А она — бах! — бездумно на троих. Корзун пожал плечами: — И ведь даже оружие не применила. Боялась, видно. Только вот у страха глаза велики, а ответственности — ноль. Что она там боялась? Статьёй припугнут? — Ну да, синдром у них теперь новый: «правовая неуверенность». Видите ли, они боятся, что если выстрелят — посадят. А если не выстрелят — покалечат. Замкнутый круг. А нам потом отчитываться, кто на какой станции упал. — В общем, — подвёл Воробьёв, — считаю: готовим рапорт. Увольнение по непригодности. Спокойно, без шума. Однажды не справилась — не справится и во второй раз. А нам, извините, не до эмоций. Сомов слегка кивнул. Взгляд его был потухшим, нейтральным. — Как хотите. Главное — по протоколу. Он не спорил. Но внутри уже что-то зашевелилось. Что именно — он пока не понял.

***

Больничная палата была пуста и тускла. Белая мебель. Желтоватый свет. В углу — подоконник с облупившейся краской. На прикроватной тумбочке — пластиковый стакан и нераспакованная каша в контейнере. Евгения сидела на кровати, не двигаясь. Спина прямая, руки сжаты в коленях. Лицо — бледное, с болезненно тёмными тенями под глазами. Губы обветренные. Волосы, бывшие некогда аккуратным «каре» или «бобом», теперь были коротко и небрежно острижены, почти «под мальчика». Пряди жёстко торчали, как после неумелого санитарного подравнивания — чужая, утилитарная стрижка, как чужое тело. На ней — неброская больничная пижама серо-голубого цвета. Она выглядела в ней меньше, худее. Словно подросток, которому выдали форму не по размеру. Плечи сутулились, словно просили: «Не трогайте». В дверь тихо постучали. Без ответа. Дверь открылась. Полковник Сомов вошёл, застыл у порога. — Разрешишь? Евгения не ответила. Лишь слегка кивнула. Он подошёл ближе. Сел на пластиковый стул. Молчал. Смотрел на её лицо, на ссадины, на сломанное выражение глаз. Не обвиняющее — пустое. — Не спеши возвращаться на службу, — сказал он наконец. — Выздоравливай. Главное — восстановись. Слова повисли в воздухе. Как будто произнесены между прочим. Без оттенка. Без смысла. Она кивнула, снова ничего не сказав. А внутри у неё уже началась дрожь. «Не спеши». Значит, никто не ждёт. Значит, они уже решили. Уже вычеркнули. Словами — мягко. Действием — бесповоротно. "Восстановись"... для чего? Для того, чтобы уйти? Для того, чтобы исчезнуть правильно, по процедуре?» Сомов поднялся. Он не знал, что сказать. Не знал, зачем пришёл. — Береги себя, — тихо добавил он, уже у дверей. Он вышел. А она осталась. И больше не плакала. Потому что даже слёзы — это форма защиты. А у неё больше не было ни одной.