Часть 2

— Бэ-ки… — напевно проговорил Тимош, будто смакуя ее имя на языке. — Ребекка… Гарное у тебя имя. — Тебе нравится? — улыбнулась Ребекка, целуя его в щеку, нежно теребя светлый оселедец на голове. — Уж лучше бы я и впрямь была Еленой, или Оксаной, — внезапно ее большие зеленые глаза наполнились слезами. — Была бы я тогда уж полячкой — какой-нибудь Казимирой, что-ли. — Что ты, серденько? — слегка приподнявшись на кровати, он погладил ее по щеке, вытерев невольно скатившуюся по нежной розовой щеке слезинку. — Ты мне дороже всех на свете. Я токмо тебя одну люблю и во всю жизнь любить буду. — Пока отец не прикажет тебе устроить очередной погром, — горько усмехнулась Ребекка, — Я все тебе заранее прощаю. Ты не можешь его ослушаться. — Не думай об этом, коханая моя. Я так тебя люблю. — накрыв Ребекку своим телом, Тимош жадно приник к ее губам, целуя долго, страстно, наслаждаясь каждым мгновением, будто бы чувствуя, что это, так неожиданно ниспосланное Господом счастье не продлится слишком долго. Протянув руку, она вновь коснулась его чуба, пригладила непокорные пряди, затем ладонью скользнула по сильной, словно выточенной из камня, груди. Опустив руку ниже, она дотронулась до его затвердевшей плоти. От легкого, обжигающего прикосновения тонких пальцев Тимош приглушенно застонал, подаваясь навстречу волне наслаждения, и крепче прижал ее к себе, осыпая лицо, шею и грудь жаркими, торопливыми поцелуями. Тело Ребекки становилось все более податливым, оно плавилось под его желанными ласками, словно воск свечи, мерцающей слабым светом на стуле у постели. В маленькой таверне они могли спокойно скрыть свои запретные чувства от посторонних недобрых глаз. Желание, нарастающее с каждой секундой заставило Тимоша резко подняться над ней и широко раздвинуть ее длинные ноги. — Иди ко мне, — чуть слышно, умоляюще проговорила она. Всем телом ощущая внутри его плоть, она резко выгнула спину, из груди вырвался приглушенный стон. Его быстрые движения стирали границы реальности, заставляя забыть обо всем: о пропасти между сыном Великого гетмана Украины и ею, о невозможности их будущего. Нынче Тимош принадлежал лишь ей, а она — ему, они были единым целым: сплетение тел, душ, сердец. Если бы только можно было остановить время, продлить это пьянящее счастье хотя бы на миг. Спустя несколько волшебных мгновений, Тимош, все же выпустил Ребекку из объятий, излившись в ее тело горячим семенем. Улегшись рядом, он задумчиво глядел на робкое мерцание свечи. Ребекка положила голову ему на грудь, влажную от капель пота, и вопросительно взглянула на него, ища в молчании ответ. — О чем задумался, гетманыч? — О тебе, моя ридна. — Тимош нежно провел рукой по ее чуть спутавшимся, шелковистым волосам. — Я поговорю с батьком. Испрошу благословения, чтоб крестить тебя и жениться. Сколько нам еще прятаться, как татям? Тимошу и впрямь изрядно опостылело скрываться по тавернам, думать о том, не узнает ли кто, не увидит ли их вдвоем с Ребеккой. Скрываться, будто они совершают немыслимое злодеяние, будто бы их любовь является страшным грехом и несмываемым позором. Он знал, что казаки испокон веков брали в жены полонянок из чужих земель: турчанок и татарок с косами цвета воронова крыла, ногаек с дикой, степной красотой. Всех их, прежде чем соединить судьбы, омывали святой водой, обращая в православную веру. И даже иудейки, коль принимали крещение, становились казачьими женами. Так почему же он не имеет права привести в гетманский дворец свою милую Ребекку, которая была ему дороже всех знойных заморских красавиц, надменных и богатых польских панночек, веселых и домовитых украинок. Он знал так же и о ненависти отца к ее народу, но так до конца и не смог понять природу этой лютой, испепеляющей все живое на своем пути ненависти. Отец всегда и во всем был прав. Он никогда в жизни не ошибался. Никогда. Перечить отцу? Невозможно, кощунственно. Отец был непогрешим, и в этом Тимош не сомневался. О его связи с Ребеккой было известно лишь одному человеку, его другу и соратнику отца — Петру Дорошенко*. Петро был лишь немногим старше Тимоша, но уже прославился, как прекрасный воин, весьма искусный, бесстрашный и сильный. Лишь ему он мог доверить свою тайну, благо, такой человек, как Петро никогда не выдал бы его отцу. Сам Петро сочувствовал Тимошу и находил, что Ребекка весьма хороша собой, но при этом он весьма сомневался в том, что Великий гетман даст согласие на подобный союз. Ведь за душой у Ребекки не было совершенно ничего, что могло бы сподвигнуть правителя Украины дать свое отцовское благословение: ни богатого приданого, ни родовых поместий, ни денег, ни влиятельных связей, полезных для гетманской казны и политики. Ничего. Ровным счетом ничего. — Ты сошел с ума, Тимош! — Ребекка посмотрела на него с неподдельным ужасом. Липкий страх и впрямь охватил все ее существо. Страх не за себя, а за Тимоша. Что с ним будет, ежели он решит во всем признаться отцу? Этот жестокий и суровый человек может наказать его, велеть высечь розгами, запереть, сделать все, что пожелает, с него станется! — Не могу так больше. Я люблю тебя и хочу жениться. Моя Бэки, — Тимош нежно поцеловал ее в макушку. — Батько вон женился на своей ляшке. Ему можно, а мне нет?! — Но он твой отец, он сам решает на ком жениться, — резонно заметила Ребекка. — Ведь полячка, видно, не бедная. И она — христианка. А я нет. — И что с того? Я окрещу тебя и женюсь. Турчанок-нехристей крестят. — Турчанок… — вздохнула Ребекка. — Гетман даже их так не ненавидит. Зачем так ненавидит нас? Чем мы хуже магометан? Ведь они и нам враги, и полякам враги, и московитам враги, и вам враги. Зачем же нам враждовать? Магометане всем нам враги. — Видать, ты права, — сузил глаза Тимош. — Да только у батька свои расчеты. — Вот именно, расчеты. Ты про меня теперь не говори. Я боюсь за тебя, любимый. Коханый мой. — Прижавшись к Тимошу, она устало прикрыла глаза. — Небось, серденько. Все добре будет.

Дворец Богдана Хмельницкого.

Глядя на отца в упор, Тимош до боли в побелевших костяшках пальцев сжимал рукоять своего кинжала. Никогда прежде он не видел в глазах отца такой обжигающей ярости. Да и смел ли он когда-нибудь перечить, возражать? В этом не было нужды. Его отец, сильный, отважный, исполненный богатырской красоты, был для Тимоша незыблемым авторитетом, живым олицетворением славы, постоянным примером для подражания. Разве прежде он мог помыслить, что судьба повернется так, что ему придется прекословить обожаемому отцу? Но нынче Тимош чувствовал, что это его неотъемлемое право. На кону стояла вся его жизнь, его будущее. Неужто он не волен распоряжаться им по своему усмотрению? — Батько. Прошу тебя, батько. Будь ласков. Я люблю Ребекку. Она омоется святой водой, очистится. Мы крестим ее, батько. Ты же ш с ляшкой повенчался. — А это не твоего ума дело, с кем я венчался! — Высокий, с горделивой осанкой, уже немолодой, но не утратившей притягательности мужчина бросил на сына тяжелый и суровый взгляд. — Да что ты такое удумал, в своем ли ты уме, Тимош? Жениться на жидовке?! — Мы любим друг друга, батько. Ты же тоже любишь свою пани, ты же… — Замолчи! Великого гетмана Украины, Богдана Хмельницкого трясло от праведного гнева. Он никак не ожидал, что его старший и самый любимый сын посмеет просить его дать благословение на брак с какой-то нищей жидовкой. Его сын, на которого он возлагал столько надежд, сын, в которого он вложил душу, которого обучал ратному делу и премудростям власти, его маленький Тимош, которому он прочил гетманский жезл, решил жениться по собственному разумению, да еще на ком! Слова сына ранили в самое сердце, Богдан был глубоко разочарован в столь неразумном поведении наследника. К тому же, достойная невеста для Тимоша была уже найдена. — Ты никогда не женишься на этой… как ее там… все одно как, — махнул рукой Богдан. — Пока я жив, будешь делать, как я скажу. Не смей мне перечить! — ударил он кулаком по столу. — Может, и добра девка, Хмелю? А уж гарна-то как, глаз не отвести. Красавица, — Петро тепло улыбнулся Тимошу. Он сидел рядом, на лавке за столом, и его взгляд был полон сочувствия, что не укрылось от Богдана. — А ты, Петро, видать все знал и не сказал мне! — гневно сверкнул глазами в его сторону Богдан. — Негоже в дела сердечные путаться, — опустил голову Петро. — Ну вот что, хлопцы. Некогда мне тут с вами говорить, о делах думать надобно. А тебе, сынку, одно скажу. — Богдан грубо схватил Тимоша за подбородок, рывком заставляя его поднять голову. — Невесту тебе я уже сыскал. Не чета твоей жидовке. Но, поймав полный боли и отчаяния взгляд Тимоша, он резко притянул его к себе, крепко сжал в стальных объятиях, успокаивающе погладил по спине: — Пойми, сынку, нам потребен союзник. Не об себе думать нынче надобно. — Разумею, батько… — вздохнул Тимош. «Ребекка. Бедная девка. Чего же с ней будет?» — промелькнуло в голове у Петро.