Глава 1. Скованная магией.

Нью-Йорк просыпался неохотно. Серые тени ещё цеплялись за узкие улицы Манхэттена, когда первые лучи солнца скользнули по стеклянным фасадам небоскрёбов и зажгли в окнах холодные полосы света. Город медленно набирал голос: где-то внизу сердито сигналило такси, у кофейни гремели металлические ставни, по тротуарам торопились люди с бумажными стаканами в руках и лицами тех, кто уже опаздывает, хотя день только начался. Здесь никто не ждал чудес. Нью-Йорк был слишком занят, слишком шумен и слишком уверен в собственной реальности, чтобы верить в сказки, проклятия или судьбу, которая умеет приходить без приглашения. Среди стали, стекла и рекламных экранов на одной из боковых улиц стояло старое здание из красного кирпича. Оно выглядело так, будто город несколько раз пытался вытеснить его из настоящего, но каждый раз почему-то отступал. Над входом не было броской вывески, только тёмная табличка с аккуратными золотыми буквами: Jones Group. Behavioral Insight Solutions. В элитных кругах это название произносили осторожно: иногда с уважением, иногда с раздражением, но почти всегда с пониманием — если Jones Group вошла в дело, значит, кто-то уже солгал не тому человеку. Внутри здания царила точность, доведённая почти до искусства. В холле пахло не столько кофе и бумагой, сколько выверенной собранностью. Стеклянные перегородки отделяли переговорные от рабочих зон, мягкий свет не оставлял резких теней, а сотрудники говорили негромко, словно боялись спугнуть концентрацию. Здесь ложь не разоблачали громкими обвинениями. Её аккуратно брали за шов и распарывали до самой подкладки, пока под красивыми словами не оставалась только правда — голая, неудобная, чаще всего никому не нужная, но неизбежная. Эмма Свон вошла в офис за двадцать минут до начала рабочего дня. В одной руке блондинка держала горячий стакан чёрного кофе, в другой — планшет с материалами по новому делу. На ней была светлая рубашка, тёмная кожаная куртка и сапоги без каблука — одежда, в которой можно было одинаково уверенно войти в переговорную, полицейский участок или чужую жизнь, если та вдруг потребовала вмешательства. Светлые волосы лежали свободно, взгляд оставался собранным и настороженным. Так смотрят люди, которые давно привыкли сперва искать выход и только потом входить в комнату. Ресепшионистка подняла голову. — Доброе утро, мисс Свон. — Утро — спорное утверждение, — ответила аналитик, не замедляя шага. — Доброе — тем более. Молодая женщина за стойкой улыбнулась так, будто слышала эту фразу уже не первый раз. — Доктор Джонс просил вас зайти, когда придёте. Эмма остановилась. — Он уже здесь? — С шести утра. — Конечно. Свон сделала глоток кофе и направилась к лифтам. На сорок втором этаже рабочее пространство Jones Group выглядело почти пустым, но пустота была обманчива. За прозрачными стенами уже горели мониторы, кто-то просматривал ночные отчёты, в дальней переговорной юрист разговаривал по защищённой линии. Компания никогда не спала полностью. Ложь тоже не придерживалась рабочего графика, и Киллиан Джонс, судя по всему, решил соревноваться с ней в упрямстве. Пока двери лифта бесшумно закрывались за её спиной, Эмма успела заметить собственное отражение в металлической панели. Бледное лицо. Тень усталости под глазами. Сжатая челюсть. Слишком крепкая хватка на стакане. Девушка смотрела на себя так, как смотрела на клиентов: без жалости, без лишних объяснений, отмечая признаки, которые другие предпочли бы не замечать. Недосып. Напряжение. Раздражение. И ещё что-то, чему она не хотела давать название. — Отлично, — пробормотала она. — Теперь я анализирую сама себя. Это было профессиональным проклятием, хотя слово «проклятие» Свон, разумеется, употребила бы только в переносном смысле. Она видела то, что люди отчаянно пытались спрятать: едва заметное движение ресниц, слишком позднюю улыбку, пальцы, сжавшиеся на подлокотнике, задержку дыхания перед важной фразой. Кто-то называл это талантом, кто-то — интуицией, кто-то — пугающей привычкой лезть под кожу. Для Эммы это было способом выжить. Когда жизнь с детства учит, что взрослые лгут даже тогда, когда гладят по голове, начинаешь замечать детали. Сначала — чтобы не разочаровываться слишком больно. Потом — чтобы уходить до того, как тебя попросят уйти. Позже — чтобы самой решать, кому можно верить, а кого лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Сколько она себя помнила, дома были временными. Приёмные семьи сменяли друг друга, как страницы в плохо написанной книге: в одних было слишком холодно, в других слишком шумно, в третьих улыбались так широко, что за этой улыбкой сразу чувствовалась трещина. Эмма научилась не распаковывать сумку полностью, не ставить зубную щётку рядом с чужими, не ждать, что фраза «теперь ты дома» продержится дольше пары месяцев. Из этих временных комнат, недосказанных обещаний и ночных побегов сложилась броня — тонкая, прочная и почти невидимая. Блондинка носила её так давно, что иногда уже не понимала, где заканчивается защита и начинается она сама. … А где-то далеко от её памяти существовала другая история. История, в которой новорождённую девочку не бросили. Её спасли. Почти тридцать лет назад в мире, где леса помнили имена королей, а звёзды умели хранить клятвы, тьма сорвалась с цепей. Злая Королева, потерявшая всё и решившая, что боль даёт право разрушить чужое счастье, вырвала героев, злодеев, волшебников и чудовищ из Сказочной страны. Проклятие бросило их в мир без магии и укрыло забвением так плотно, что даже любовь превратилась в смутное беспокойство, не имеющее имени. Кто-то оказался в маленьких городах, кто-то — в огромных мегаполисах, кто-то застрял между двумя жизнями, не подозревая, что ни одна из них не настоящая. Время шло странно, судьбы замирали, как страницы книги, которую никто не решается перелистнуть. Люди жили, работали, старели или не старели так, как позволяла магия проклятия, но почти никто не задавал вопросов. Все забыли. Все — кроме младенца, которого успели отправить через волшебный шкаф за мгновение до того, как тьма накрыла королевство. Того ребёнка мир без магии знал под именем Эмма Свон. Сама Эмма об этом не знала. … Для неё утро было просто утром, офис — офисом, а тревожное чувство под рёбрами объяснялось недосыпом, слишком крепким кофе и папкой по Сторибруку, которую Киллиан Джонс отправил ей ночью в три сорок семь. Мужчина, конечно, сопроводил письмо короткой строчкой: «Раз уж ты всё равно не спишь». Наглость заключалась в том, что он оказался прав. Эмма прочитала материалы до рассвета, потом перечитала отдельные страницы ещё раз и всё равно не нашла объяснения тому странному холоду, который проходил по позвоночнику каждый раз, когда взгляд цеплялся за название города. … Двери лифта открылись. Свон вышла в коридор и почти сразу увидела у стеклянной стены основателя компании. Киллиан Джонс стоял спиной к ней, глядя на город. Тёмный костюм, безупречная осанка, руки за спиной. Даже в тишине он выглядел человеком, который привык командовать не только людьми, но и погодой, если та посмеет мешать курсу. — Ты рано, — сказала Эмма. — Ты тоже. — Я не устраиваю драматических сцен у окна. — А зря. Очень помогает думать. Брюнет повернулся. На лице руководителя уже лежала привычная лёгкая насмешка, но взгляд оставался слишком внимательным. Серо-голубые глаза скользнули по её лицу, задержались на стакане кофе, потом на планшете. — Спала? — спросил Джонс. — Это теперь официальная часть утреннего брифинга? — В твоём случае — показатель качества последующих решений. — Тогда запиши: качество будет великолепным. — Ложь. Эмма прищурилась. — Осторожно, капитан. Это моя реплика. Киллиан улыбнулся уголком губ. — Я быстро учусь у лучших. — Не льсти себе. — Я льщу тебе. — Тем более прекрати. Между ними привычно вспыхнула искра. Не ссора, не флирт, не рабочий обмен колкостями — всё сразу, смешанное так плотно, что разделить уже было невозможно. В Jones Group сотрудники давно научились не смотреть слишком откровенно, когда эти двое оказывались в одном коридоре. Лишнее любопытство в компании поведенческих аналитиков было опасной роскошью, особенно если объектами наблюдения становились основатель фирмы и его лучший специалист. — Папку по Сторибруку читала? — спросил Джонс. — Частично. — Частично — это сколько? — До момента, где у города почти нет нормальных миграционных данных, мэрия отвечает на запросы выборочно, а местные жители не любят говорить с чужими. — Значит, до интересного. — До подозрительного. — Для нас это почти одно и то же. Эмма прошла мимо него к своему кабинету. — Я не понимаю, почему мы едем лично. Муниципальные махинации — работа для младшей группы. Максимум — для финансового отдела. Киллиан двинулся следом. — Если бы речь шла только о махинациях, я бы уже отправил младшую группу. — А речь не только о них? — Клиент утверждает, что люди в Сторибруке ведут себя так, будто боятся не закона, а самого города. Свон остановилась у двери. — Красиво звучит. Ничего не значит. — Обычно ты любишь красивые формулировки, которые ничего не значат. — Только когда произношу их я. Она вошла в кабинет и бросила планшет на стол. Помещение было почти лишено личных вещей: ноутбук, стопка папок, ручка, холодный свет, кожаное кресло, закрытые жалюзи. На подоконнике стоял единственный предмет, который выбивался из общей строгости, — маленькая фигурка лебедя из матового стекла. Подарок от Джонса. Формально — шутка. Фактически — раздражающе точное попадание, которое она до сих пор не убрала. — Что ещё? — спросила Эмма. Киллиан прислонился плечом к дверному косяку. — В городе есть мальчик. Сердце Свон ударило слишком резко. Она не подняла глаз. — Генри Миллс. — Ты запомнила. — У меня хорошая память. — Избирательная. — Осторожнее. Руководитель Jones Group чуть смягчил голос. — Он приёмный сын мэра. — Это я тоже читала. — Его имя есть в нескольких косвенных обращениях: школьный психолог, заявления о побегах, жалобы мэра на «навязчивые фантазии». Ничего серьёзного по документам. Но слишком много аккуратных формулировок. Эмма наконец посмотрела на него. — Что за фантазии? Киллиан некоторое время молчал. Обычно он не тянул с ответами, если только заранее не понимал, что они прозвучат абсурдно. — О проклятии. Свон медленно моргнула. — Прости, что? — Мальчик утверждает, что жители города — сказочные персонажи, лишённые памяти. — Это шутка? — Плохая. — Надеюсь, не твоя. — Я не настолько жесток к литературе. Эмма взяла стакан с кофе и сделала глоток, хотя напиток уже успел остыть. В груди появилось странное раздражение — не на Генри, не на Киллиана и даже не на город. На собственную реакцию. Потому что слова должны были показаться абсурдными и только абсурдными. Но вместо этого в памяти вспыхнул сон: чёрный дым, золотистое одеяло, женский голос, поющий что-то тихое и печальное. Обрывок был таким быстрым, что его можно было бы списать на усталость. Эмма почти так и сделала. — У ребёнка проблемы, — сказала аналитик ровно. — Возможно, эмоциональная травма, возможно, конфликт с опекуном, возможно, кто-то кормит его этими историями. — Согласен. — Не звучишь согласным. — Потому что есть ещё одна деталь. — Конечно есть. Киллиан вошёл в кабинет, закрыл за собой дверь и положил на стол распечатку. На ней была фотография Генри Миллса. Та самая школьная фотография: тёмные волосы, серьёзные глаза, слишком взрослое выражение лица. — Он исчез вчера вечером, — сказал Джонс. — Реджина Миллс заявила о побеге. Полиция Сторибрука ищет его внутри города, но есть основания полагать, что мальчик уехал. Эмма похолодела. — Куда? — Вот это хороший вопрос. Словно в ответ на его слова за дверью послышались быстрые шаги. Потом голос администратора, напряжённый и растерянный: — Простите, вам нельзя туда без записи! … Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял мальчик с потрёпанной книгой в руках. Генри Миллс выглядел уставшим, промокшим и совершенно не похожим на ребёнка, которого остановит офисная охрана. На нём была куртка, явно не рассчитанная на ранний утренний холод, рюкзак висел на одном плече, а пальцы с такой силой сжимали книгу в кожаном переплёте, будто именно она удерживала его на ногах. За ним растерянно замерла администратор. — Мисс Свон, я пыталась… Эмма медленно поднялась. — Всё в порядке, Сара. — Но он сказал… — Я разберусь. Дверь закрылась. Несколько секунд никто не говорил. Киллиан перевёл взгляд с мальчика на фотографию на столе, потом обратно. На лице брюнета не дрогнул ни один мускул, но воздух в кабинете стал плотнее. Генри смотрел только на Эмму. — Вы — Эмма Свон? — спросил он. Голос у него был хриплым от усталости, но твёрдым. — Да. — Я Генри. Мальчик поднял книгу выше, словно предъявлял не вещь, а доказательство. — И я ваш сын. Этот миг разорвал привычный порядок мира так тихо, что сперва Эмма даже не поняла, насколько сильно. Никакого грома. Никакого внезапного ветра. Просто несколько слов, произнесённых десятилетним ребёнком в кабинете из стекла и стали. И всё, на чём держалась её тщательно выстроенная жизнь, дрогнуло. Свон почувствовала, как холодеют пальцы. — Повтори. Киллиан едва заметно напрягся. Генри сделал шаг вперёд. — Я ваш сын. Вы родили меня в тюрьме в Финиксе. Вас звали Эмма Свон. Вам было восемнадцать. Вы отдали меня, потому что думали, что так будет лучше. … В комнате стало слишком тихо. Слова мальчика ударили не в разум, а глубже — туда, где Эмма годами держала закрытой одну-единственную дверь. За ней были белые стены, запах антисептика, наручники на запястье, плач младенца и документы, которые она подписала дрожащей рукой, убеждая себя, что не имеет права разрушать чужую жизнь с самого начала. Киллиан посмотрел на неё. Не с вопросом. С пониманием, которое было хуже любого вопроса. — Откуда ты это знаешь? — голос аналитика прозвучал глухо. — Я нашёл записи. — Тебе десять. — Почти одиннадцать. — Это всё меняет. — Я умный. — Вижу. Эмма медленно обошла стол и остановилась перед ним. Мальчик не отступил. В его глазах было волнение, страх, надежда — и ещё нечто, что Свон сразу распознала. Упрямство человека, который слишком долго говорил правду тем, кто предпочитал считать её фантазией. — Где твоя мать? — спросила блондинка. — В Сторибруке. — Твоя приёмная мать. Генри кивнул. — Реджина Миллс. — Она знает, где ты? — Нет. — Значит, ты убежал. — Я приехал за вами. — Это не ответ. — Это причина. Киллиан тихо усмехнулся. — Смелый парень. Эмма бросила на него взгляд. — Не помогай. — Я и не мешаю. — Это тоже спорно. Генри впервые посмотрел на основателя компании. Взгляд мальчика стал внимательнее, будто он сравнивал живого человека с образом, давно сложившимся в голове. — Вы Киллиан Джонс. — Виновен. — Нет, — серьёзно сказал мальчик. — Не совсем. Брови брюнета медленно поднялись. — Интригующее уточнение. Генри прижал книгу к груди. — В другом мире вы были капитаном. Эмма закрыла глаза. — О нет. — Капитаном? — переспросил Джонс. — Надеюсь, хотя бы приличного судна. — Не всегда приличного, — честно ответил мальчик. На секунду в кабинете повисло молчание. Потом Киллиан вдруг улыбнулся — не весело, скорее опасно. — Продолжай. — Вы были пиратом. Капитаном Крюком. Свон медленно повернулась к нему. — Пожалуйста, не говори, что тебе это льстит. — Я пока решаю. — Киллиан. — Что? Пират звучит лучше, чем налоговый консультант. Генри, однако, не улыбнулся. Он открыл книгу на заложенной странице и положил её на стол. Иллюстрация занимала почти весь разворот: корабль под тёмными парусами, бушующее море, мужчина у штурвала в длинном кожаном плаще. На лице нарисованного капитана было что-то дерзкое, болезненно знакомое. Не сходство один к одному — скорее ощущение. Осанка. Вызов во взгляде. Упрямство, которое не утонет даже в шторм. Киллиан перестал улыбаться. Эмма увидела это сразу. Дыхание брюнета изменилось едва заметно. Пальцы на краю стола сжались чуть сильнее. Серо-голубые глаза задержались на рисунке дольше, чем позволяла обычная насмешка. — Прелестная фантазия, — сказал руководитель Jones Group наконец. Голос звучал ровно, но слишком ровно. — Что заставляет тебя думать, что это правда? Мальчик сделал шаг вперёд. — Спросите себя, когда в последний раз вы старели. Смех, который уже почти появился на губах Киллиана, так и не прозвучал. — Смелое направление разговора. — Посмотрите в зеркало и сравните с датой рождения. Посмотрите на людей вокруг. На тех, кто был рядом с вами десять лет назад. Двадцать. Все списывают это на удачу, генетику, деньги, процедуры. Но правда в другом. — И в чём же правда? — Проклятие забрало у вас память, но не всё. Иногда остаются осколки. Привычки. Страхи. Сны. Вы умеете читать людей, потому что раньше вы выживали среди тех, кто всегда лгал. Вы не любите больницы. Не любите, когда кто-то стоит у вас за спиной. И вам снится море. Эмма медленно перевела взгляд на Джонса. На лице мужчины не дрогнул ни один нерв, но воздух между ними изменился. — Достаточно, — сказала Свон. Генри повернулся к ней. — Нет. Вы должны услышать. — Я услышала. Ты устал, замёрз и, судя по всему, сбежал из дома через полстраны. Сейчас мы позвоним твоей опекунке… — Она не моя настоящая мама. Фраза прозвучала не громко, но больно. Эмма замолчала. Мальчик посмотрел на неё так, будто именно этот момент решал всё. — Вы моя мама. И вы Спасительница. — Я эксперт по поведенческому анализу. — Это тоже часть вас. Вы видите ложь, потому что должны найти правду. — Генри… — В книге написано, что дочь Белоснежки и Прекрасного Принца однажды разрушит проклятие. Вас отправили в этот мир младенцем. Вы выросли одна, потому что должны были избежать заклятия. Но теперь время пришло. — Время чего? — Вернуться. Эмма резко отошла к окну. Нью-Йорк лежал внизу — настоящий, шумный, грубый, полный людей, которые лгали, платили счета, теряли друг друга и всё равно просыпались утром. Вот реальность. Вот мир. Стекло, бетон, машины, кофе на столе. Не королевы. Не проклятия. Не родители из сказок, которые отправляют младенца через магический шкаф. Но голос мальчика не звучал как ложь. И это было хуже всего. Она могла распознать фантазёра. Могла увидеть манипуляцию. Могла разобрать по частям подготовленную историю. Генри боялся, волновался, надеялся, но не лгал. Его вера была слишком прямой, слишком чистой и слишком опасной. Киллиан закрыл книгу. — Парень, допустим на минуту, что мы не вызываем охрану, полицию и бригаду здравого смысла. Чего ты хочешь? — Чтобы она отвезла меня домой. Эмма резко повернулась. — Что? — В Сторибрук. Реджина будет искать меня. Если меня вернут чужие люди, она всё спрячет. Если меня привезёте вы, всё изменится. — Ничего не изменится. — Уже изменилось. Свон сжала руки на груди. — Я не верю в сказки. — Я знаю. — Не верю в проклятия. — Пока. — И совершенно точно не верю, что я чья-то Спасительница. Генри посмотрел на неё мягче. — Потому что никто никогда не спасал вас. Удар был точным. Эмма почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на мальчика. На правду, которая вышла из его уст слишком легко. Киллиан сделал полшага вперёд, но блондинка остановила его взглядом. — Ты не знаешь меня, — сказала она. — Знаю достаточно. — Нет. Ты знаешь документы и сказки. — А вы знаете, когда люди врут. Я вру? Тишина легла на кабинет тяжёлым покрывалом. Ответ был очевиден. Именно поэтому Эмма не хотела его произносить. — Нет, — сказала аналитик наконец. — Ты не врёшь. Но это не значит, что ты прав. Генри кивнул, будто для начала этого было достаточно. — Значит, вы отвезёте меня? — Значит, я позвоню твоей опекунке. — Она убедит вас не приезжать. — Это будет трудно. — Она умеет убеждать. — Я тоже. Мальчик впервые почти улыбнулся. — Знаю. Разговор, в который Эмма не хотела вступать, продолжался почти два часа. Генри сидел в переговорной, укутавшись в одеяло, которое принесла Сара, и пил горячий шоколад из фирменной кружки Jones Group. На вид мальчик стал больше похож на ребёнка, но стоило ему открыть книгу, как в голос возвращалась странная взрослая уверенность. Он листал страницы и говорил о людях, которых считал потерянными героями: о школьной учительнице Мэри Маргарет, которая была Белоснежкой; о Дэвиде Нолане, спящем в больнице; о мистере Голде, заключающем сделки так, будто каждое слово имеет цену; о Руби, которая не знала, что её красная куртка — не просто одежда, а след от старой легенды. Эмма слушала, задавала вопросы и отмечала реакции. — Почему ты уверен, что мэр — Злая Королева? — спросила девушка. Генри опустил взгляд. — Потому что все её боятся. — Власть часто путают со злом. — Она не просто властная. — Что она сделала? — Стерла у всех счастливые концы. — Я спрашиваю не про книгу. Я спрашиваю про тебя. Мальчик замолчал. Киллиан, стоявший у стены, перестал крутить ручку между пальцами. — Генри, — голос Эммы стал мягче, хотя она сама этого не планировала. — Она причиняет тебе вред? — Не так, как вы думаете. — А как? — Она любит меня. Правда. Но её любовь похожа на запертую дверь. Снаружи дом красивый. Внутри всё правильно. Уроки, ужины, чистая одежда. А дышать трудно. Свон не ответила сразу. Она знала такие дома. Те, где всё выглядит правильно для социальных служб, соседей и школьных отчётов. Где никто не кричит слишком громко, не оставляет синяков и не забывает купить молоко. Но ребёнок всё равно учится ходить осторожно, говорить меньше и не просить лишнего. — Почему ты пришёл именно ко мне? — спросила блондинка. — Потому что вы можете сломать проклятие. — Помимо этого. Генри посмотрел на кружку. — Потому что вы моя мама. Простая фраза снова задела там, где Эмма не позволяла себе чувствовать. Киллиан перевёл взгляд на неё. Брюнет ничего не сказал. И именно это удержало девушку от того, чтобы резко оборвать разговор. — Биология не делает человека матерью, — произнесла Свон. — Знаю. — Тогда почему? — Потому что вы вернулись бы, если бы знали, что я ищу вас. Эмма хотела сказать: нет, не вернулась бы. Хотела произнести это жёстко, чтобы мальчик перестал строить надежду на её руинах. Но ложь застряла в горле. — Я не умею быть матерью, Генри. — А я не просил вас сразу уметь. Киллиан тихо выдохнул, будто эта фраза попала и в него. Эмма поднялась. — Мне нужно поговорить с доктором Джонсом. — Вы всё равно отвезёте меня, — сказал мальчик ей вслед. — Ты слишком уверен. — Это семейное. Она остановилась у двери, но не обернулась. — Не дави. — Хорошо. — И не улыбайся. — Я не улыбаюсь. — Врёшь. За спиной послышался тихий, почти счастливый смешок. … Кабинет Киллиана был больше, чем у остальных, но не уютнее. Тёмное дерево, стекло, старинный компас на полке, несколько морских карт в строгих рамах. На стене висела фотография корабля — современного, военного, но из-за света и тени казалось, будто на ней запечатлён призрак чего-то куда более древнего. Эмма вошла без стука. — Ты собираешься сказать, что это плохая идея, — произнесла она. Джонс сидел за столом, просматривая данные на ноутбуке. — Я собирался сказать, что это ужасная идея. — Отличие? — Больше юридических последствий. Свон закрыла дверь. — Он ребёнок. Он сбежал из дома. Я должна вернуть его. — Верно. — Тогда почему ты смотришь так, будто я собираюсь подписать контракт с дьяволом? — Потому что ты собираешься ехать в город, о котором мы почти ничего не знаем, с ребёнком, считающим мэра Злой Королевой, и при этом делаешь вид, что всё контролируешь. — Я контролирую. — Ложь. Эмма скрестила руки. — Ты сегодня слишком часто пользуешься моими методами. — Они эффективны. — Они раздражают. — Это не взаимоисключающие понятия. Блондинка прошла к окну. Внизу Манхэттен уже полностью проснулся. Машины текли по улицам плотным потоком, люди двигались в своих маршрутах, как части огромного механизма. Там, внизу, всё было понятно. Жёстко, шумно, иногда жестоко, но понятно. А в переговорной сидел мальчик, который называл её матерью и Спасительницей. — Он не лжёт, — сказала Эмма. — Я заметил. — И это не значит, что он прав. — Я тоже это заметил. — Не делай вид, что тебя не зацепило. Киллиан закрыл ноутбук. — Страница с пиратом? — И не только. — Мне снится море, Эмма. Это не доказательство магического прошлого. Это доказательство того, что я провёл слишком много лет на службе. — Он знал про больницы. — Многие не любят больницы. — Ты не «не любишь». Ты избегаешь их так, будто стены могут сомкнуться. Челюсть брюнета напряглась. Она попала. Свон не почувствовала удовлетворения. — Прости, — сказала девушка тише. — Не надо. — Я не должна была. — Ты делаешь то, что делаешь всегда: смотришь туда, куда остальные не хотят. — Это не оправдание. Киллиан поднялся и подошёл ближе. — Нет. Но причина. Несколько секунд они стояли слишком близко. Эмма видела усталость в его глазах, тень прошлого, о котором руководитель Jones Group не говорил, и упрямую готовность пойти за ней туда, куда она сама ещё не решила идти. — Я отвезу его, — сказала блондинка. — Я еду с тобой. — Нет. — Это было не предложение. — Я не твой младший аналитик. — А я не твой водитель, но машина у меня надёжнее. — Киллиан. — Эмма. Они посмотрели друг на друга. Спор мог продолжаться долго. Оба это знали. Оба также знали, чем закончится. — Ладно, — сказала Свон. Он удивился так быстро, что почти не успел скрыть. — Ладно? — Не заставляй меня передумать. — Никогда бы не посмел. — Ложь. — Учусь у лучших.

***

Дорога до Сторибрука заняла несколько часов. Они выехали ближе к полудню. Генри устроился на заднем сиденье с книгой на коленях и первые двадцать минут рассказывал о проклятии с такой скоростью, будто боялся, что взрослые передумают, если он замолчит. Потом усталость всё-таки победила. Мальчик уснул, прижавшись щекой к рюкзаку. Эмма сидела на пассажирском сиденье и смотрела на трассу. Город остался позади, небоскрёбы сменились пригородами, потом заправками, потом длинными полосами леса. Чем дальше они ехали на север, тем тише становился мир. Радио ловило станции с помехами, навигатор несколько раз перестраивал маршрут, а небо постепенно наливалось серым. Киллиан вёл машину уверенно, одной рукой придерживая руль. В дороге он говорил меньше обычного, и это настораживало сильнее любых колкостей. — Ты слишком тихий, — сказала Свон. — Наслаждаюсь редким моментом покоя. — В машине с ребёнком, который считает тебя пиратом? — У каждого свои стандарты покоя. Эмма посмотрела в боковое зеркало. Генри спал. — Что думаешь на самом деле? Брюнет усмехнулся. — Опасный вопрос. — Поэтому и задаю. — Думаю, мальчик напуган, умён и слишком многое знает. Думаю, Реджина Миллс будет не в восторге от нашего появления. Думаю, Сторибрук не похож на обычный муниципальный скандал. — А про сказки? Киллиан на секунду задержал взгляд на дороге. — Думаю, что люди придумывают мифы, когда правда слишком тяжела. — Согласна. — Но иногда мифы появляются потому, что правда слишком странна. Эмма повернулась к нему. — Это почти звучит как вера. — Нет. Это звучит как осторожность. — Ты веришь в проклятия? — Я верю, что некоторые люди умеют превращать чужую жизнь в клетку без всякой магии. Свон не сразу ответила. Эта фраза была слишком честной для лёгкого разговора. Дорога сузилась. Лес подступил ближе к трассе, сосны вытянулись плотной стеной, ветви качались на ветру, будто переговаривались над машиной. Эмма почувствовала странное давление в груди. Не страх. Узнавание, которому не находилось объяснения. Перед глазами вспыхнули обрывки: запах еловых веток, тёплый свет камина, женский голос, поющий колыбельную без слов. Золотистая ткань у щеки. Чьи-то руки, отпускающие её в темноту. — Эмма? Она резко вдохнула. — Всё нормально. — Очевидно, нет. — Просто голова заболела. — Ложь. — Джонс. — Свон. Она закрыла глаза на секунду, потом снова посмотрела на дорогу. — У меня бывают странные сны. Киллиан ничего не сказал. И это почему-то помогло продолжить. — Не часто. Обрывки. Дым. Женщина. Мужчина с мечом. Иногда детский плач, хотя во сне я не понимаю, чей он. Я всегда думала, что это мозг собирает мусор из старых страхов. — Может, так и есть. — Ты сейчас пытаешься меня успокоить? — Плохо выходит? — Непривычно. Он улыбнулся краешком губ. — Я могу вернуться к раздражающим комментариям. — Не надо. За задним сиденьем сонно шевельнулся Генри. — Мы почти приехали? — пробормотал мальчик. — Ещё немного, — ответила Эмма. — Когда увидите часы, поймёте. — Какие часы? Но Генри снова уснул. … Через двадцать минут они увидели знак: Добро пожаловать в Сторибрук. Сразу за ним навигатор погас. Киллиан бросил взгляд на экран. — Драматично. Эмма посмотрела на приборную панель. Часы в машине мигнули и остановились на 8:15. — У тебя техника часто устраивает театральные паузы? — Только при въезде в потенциально проклятые города. — Не смешно. — Я и не смеюсь. … Город появился внезапно, словно вырос из тумана. Главная улица была почти пустой: аккуратные дома с белыми ставнями, магазинчики с выцветшими вывесками, закусочная Granny’s, цветочный магазин, библиотека, мэрия на возвышении. Сторибрук выглядел так, будто кто-то нарисовал идеальный маленький город, но забыл вдохнуть в него движение времени. Эмма почувствовала, как сердце сжалось. Всё было чужим. И всё казалось виденным во сне. Генри проснулся окончательно и подался вперёд между сиденьями. — Видите? — спросил он. — Вы чувствуете. — Я чувствую, что мне нужен кофе, — сказала Свон. — Это тоже. Киллиан хмыкнул. — Парень, ты мне начинаешь нравиться. — Вы мне тоже, — серьёзно сказал мальчик. — Даже если пока не помните. Брюнет ничего не ответил. … Дом Реджины Миллс стоял на тихой улице, где даже деревья казались подстриженными по приказу. Белый фасад, тёмная крыша, идеальный газон, аккуратная дорожка к крыльцу. Всё выглядело красиво, дорого и слишком правильно. Так выглядели дома, в которых не терпели хаоса. Эмма знала такие места. В них часто пахло чистящими средствами, свежей выпечкой и напряжением. — Вот мой дом, — сказал Генри. Но в его голосе слово «дом» прозвучало без тепла. Киллиан припарковался у тротуара. Мальчик уже тянулся к ручке, но Эмма остановила его. — Сначала я говорю. — Она будет злиться. — Это её право. — Она попробует вас выгнать. — Это её ошибка. Генри улыбнулся — быстро, благодарно, почти по-детски. Они вышли из машины. Дверь особняка распахнулась прежде, чем кто-либо успел подняться на крыльцо. На пороге появилась женщина с безупречной причёской, прямой спиной и лицом, на котором тревога отчаянно боролась с яростью. Реджина Миллс была одета так, будто даже домашнее ожидание пропавшего ребёнка требовало власти: тёмное платье, каблуки, алая помада, взгляд, от которого хотелось выпрямиться. — Генри! — голос мэра дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Где ты был? Мальчик остановился у подножия крыльца. — Я нашёл её. Реджина перевела взгляд на Эмму. В этот миг воздух между двумя женщинами изменился. Свон увидела слишком многое сразу: страх, злость, облегчение, попытку удержать контроль и ещё что-то тёмное, глубоко спрятанное. Любовь тоже была. Не мягкая, не свободная, а стиснутая так крепко, что почти превратилась в цепь. — Вы, должно быть, Эмма Свон, — произнесла мэр ледяным голосом. — А вы Реджина Миллс. — Мать Генри. — Его опекун, — поправила блондинка прежде, чем успела решить, стоит ли это говорить. Глаза Реджины потемнели. Генри замер. Киллиан, стоявший чуть позади, едва заметно повернул голову к Эмме, будто без слов сказал: «Осторожнее». Слишком поздно. — Я просто привезла его домой, — сказала Свон. — Он приехал ко мне в Нью-Йорк сам. — Сам? — Реджина спустилась на ступеньку ниже. — Ему десять лет. — Почти одиннадцать, — тихо вставил Генри. — В дом. — Мам… — Сейчас. Слово прозвучало как приказ. Мальчик вздрогнул едва заметно, но Эмма заметила. Конечно, заметила. И Реджина заметила, что она заметила. Между ними пролегла новая трещина. — Он устал, — сказала аналитик. — Ему стоит поесть и поспать, а не получать допрос на крыльце. — Благодарю за профессиональную оценку, мисс Свон. Но я сама знаю, что нужно моему сыну. — Тогда, возможно, стоило узнать, почему он сбежал. Лицо мэра стало неподвижным. — Вы привезли моего ребёнка домой. На этом ваше участие закончено. — Было бы проще, если бы он не пересёк несколько штатов, чтобы найти меня. Реджина подошла ближе. Теперь между женщинами оставалось всего несколько шагов. — Послушайте меня внимательно. Генри — впечатлительный мальчик с богатым воображением. Он рассказывает истории. Убедительные, трогательные, иногда опасные. Не позволяйте ему втянуть вас в это. — В что именно? — В фантазии. — Забавно. Обычно люди называют конкретно то, чего не боятся. Губы мэра изогнулись в улыбке, в которой не было тепла. — Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми? — Только когда они пытаются контролировать разговор. Киллиан мягко вмешался: — Леди, возможно, стоит перенести эту беседу внутрь. День был долгим. Реджина впервые по-настоящему посмотрела на него. Взгляд скользнул по осанке, лицу, тёмным волосам, задержался на глазах. На долю секунды в её выражении мелькнуло странное узнавание — слишком быстрое, чтобы обычный человек уловил, но не Эмма. — А вы? — спросила мэр. — Киллиан Джонс. Jones Group. — Ах да. Консультант. — Иногда. — И что же вы консультируете, мистер Джонс? — Людей, которые недооценивают последствия лжи. Реджина улыбнулась шире. — Как полезно. — Невероятно. Генри переводил взгляд с одного взрослого на другого, и в его глазах появлялась надежда. Опасная надежда. Та самая, которую Эмма не хотела брать на себя. С крыльца соседнего дома выглянула пожилая женщина, но сразу исчезла за занавеской. На улице стало слишком тихо. Даже ветер будто остановился, ожидая, кто первым сделает неверный шаг. — Генри, — сказала Реджина, не отрывая взгляда от Свон. — В дом. Мальчик подошёл к Эмме и тихо произнёс: — Вы останетесь? — Нет. Ответ вышел быстрее, чем она хотела. Генри побледнел. Свон почувствовала укол вины и возненавидела его. — Я должна вернуться в Нью-Йорк, — добавила девушка. — Но я проверю, что с тобой всё в порядке. — Когда? — Скоро. — Вы обещаете? Она не любила обещания. Не давала их почти никогда. Обещания были долговыми расписками, которые люди слишком часто не собирались оплачивать. Но мальчик смотрел так, будто это слово могло удержать его на поверхности. — Обещаю, — сказала Эмма. Реджина резко вдохнула. Генри кивнул и поднялся на крыльцо. Мэр положила руку ему на плечо — жест снаружи материнский, внутри собственнический. Мальчик не отстранился, но и не расслабился. — Вам лучше уехать, мисс Свон, — произнесла хозяйка дома. — Этот город не любит чужаков. — Город сам сказал? — Здесь люди ценят покой. — Тогда пусть привыкают к переменам. Киллиан тихо кашлянул, скрывая усмешку. Реджина посмотрела на них обоих так, словно уже решила, где именно на доске поставить новые фигуры. — Счастливой дороги. Дверь закрылась. Эмма осталась на дорожке, глядя на белый дом. — Ну? — спросил Киллиан. — Что? — Всё ещё думаешь, что это обычная опекунская тревога? Свон медленно выдохнула. — Нет. — Уже прогресс. — Не радуйся. — Я сдержан. — Ложь. Они вернулись к машине. Эмма села на пассажирское сиденье и пристегнулась, но не сразу закрыла дверь. На втором этаже особняка шевельнулась занавеска. Генри смотрел из окна. Мальчик поднял руку. Свон ответила коротким движением пальцев. Потом машина тронулась. Они не уехали сразу. Эмма сказала себе, что нужно выпить кофе перед дорогой. Киллиан не стал спорить, хотя оба понимали: дело не в кофе. Закусочная Granny’s оказалась в центре города, напротив небольшой площади с башенными часами. Стрелки стояли на 8:15. — Сломаны, — сказала Свон. — Разумеется. — Не начинай. — Я только согласился. — Ты умеешь соглашаться раздражающе. — Дар. Внутри закусочной пахло яблочной выпечкой, жареным беконом и кофе, который, к удивлению Эммы, оказался вполне приличным. За стойкой распоряжалась пожилая хозяйка с таким видом, будто могла одновременно приготовить завтрак, выгнать хулигана и вести бухгалтерию. Официантка в красной куртке скользила между столиками, бросая на новоприбывших любопытные взгляды. — Чужаки, — сказала девушка, ставя перед ними меню. — У вас это официальное приветствие? — спросила Эмма. — Местная традиция. Киллиан улыбнулся. — А если мы скажем, что просто проездом? — Тогда соврёте. Свон впервые за несколько часов почти искренне усмехнулась. — Мне она нравится. — Руби, — представилась официантка. — Кофе? — Чёрный, — ответила Эмма. — Мне тоже, — сказал Джонс. Руби посмотрела на него чуть дольше, чем требовалось. — Вам — покрепче. — Так заметно? — У вас лицо человека, который думает, что контролирует ситуацию. Киллиан наклонил голову. — А это плохо? — В Сторибруке? Забавно. Официантка ушла, оставив после себя ощущение, что разговор был короче, чем мог бы. Эмма посмотрела вокруг. За столиком у окна пожилая пара ела завтрак в полном молчании. У стойки мужчина в рабочей куртке читал газету двухнедельной давности. В углу сидел мистер в дорогом костюме и держал трость с набалдашником, похожим на голову зверя. Его взгляд был спокойным, почти вежливым, но Свон сразу почувствовала опасность. — Кто это? — спросила она тихо. Киллиан проследил за её взглядом. — Если верить материалам, мистер Голд. Владеет половиной города. — А второй половиной? — Вероятно, тоже. Просто через других людей. Мужчина с тростью поднял глаза и улыбнулся, будто услышал. Эмма отвела взгляд первой, но не потому, что испугалась. Потому что не любила играть по чужим правилам, не изучив доску. — Этот город неправильный, — сказала она. — Наконец-то. — Я не говорю «проклятый». — Я и не записываю. Свон сделала глоток кофе. На улице мимо окна прошла темноволосая женщина в светлом кардигане, прижимая к груди стопку тетрадей. Она остановилась у перехода, обернулась на закусочную и на мгновение встретилась взглядом с Эммой. Что-то внутри блондинки болезненно дрогнуло. Незнакомка улыбнулась — мягко, немного растерянно, будто сама не поняла, почему остановилась. — Кто это? — спросила Эмма. Киллиан посмотрел в папку. — Мэри Маргарет Бланшар. Учительница. Волонтёр в больнице. По версии Генри — Белоснежка. Свон не ответила. Женщина за окном уже пошла дальше, но ощущение осталось. Странное, тёплое и тревожное. Будто кто-то коснулся старого шрама не больно, а бережно. — Эмма? — Мы уезжаем, — сказала она слишком резко. Киллиан не стал спорить.

***

Через несколько часов Нью-Йорк снова принял их в шум, стекло и привычную скорость. Эмма вернулась к работе так, будто поездка в Сторибрук была обычным выездом по делу. На следующий день она провела два интервью, разоблачила ложь финансового директора, подписала отчёт и отругала стажёра за небрежные выводы. Через день встретилась с адвокатами. Через три — почти убедила себя, что всё случившееся можно разложить по рациональным полкам. Генри был умным ребёнком с травмой и богатым воображением. Реджина Миллс была властной матерью, привыкшей контролировать сына. Сторибрук был странным маленьким городом с плохой статистикой и закрытым сообществом. Книга была книгой. Сны были снами. А обещание вернуться — ошибкой, которую можно исправить, если не думать о ней слишком часто. Проблема заключалась в том, что Эмма думала. Она ловила себя на том, что открывает файл по Сторибруку между встречами. Проверяет новости города, которых почти не было. Смотрит на фотографию Генри, хотя должна была удалить копию из личной папки. Вспоминает окно на втором этаже и маленькую ладонь, поднятую на прощание. Киллиан не давил. Это раздражало сильнее, чем если бы давил. Он просто оставлял на её столе обновлённые данные, будто случайно. Сообщал, что Реджина Миллс подала очередной запрос о вмешательстве чужих лиц в жизнь ребёнка. Упоминал, что из Сторибрука снова пришло странное письмо без подписи: «Если вы видели правду, не отворачивайтесь». Однажды поставил рядом с её кофе яблочный пирог из ближайшей пекарни. — Это что? — спросила Эмма. — Еда. — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Почему яблочный? — Тематически уместно. — Ты невыносим. — Зато полезен. Она съела пирог. Не призналась.

***

Прошёл месяц, прежде чем Генри снова нашёл её. На этот раз мальчик не вломился в офис. Он ждал у входа в здание Jones Group, сидя на ступенях с рюкзаком и всё той же книгой. Был вечер, моросил дождь, и Нью-Йорк отражался в мокром асфальте разбитыми огнями. Эмма вышла первой, Киллиан задержался на звонке. Увидев мальчика, блондинка остановилась. — Генри. Он поднялся. — Я не сбежал. — Ты сидишь у моего офиса в другом штате. — Реджина знает, что я здесь. — Это должно меня успокоить? — Она думает, что я на экскурсии со школой. — Генри. — Ладно. Не совсем знает. Эмма провела рукой по лицу. — Ты понимаешь, насколько это опасно? — Понимаю. — Нет. Если бы понимал, не делал бы. — Если бы взрослые понимали, я бы не должен был. Слова были слишком взрослыми. И слишком усталыми. Киллиан вышел из здания и сразу оценил сцену. — Полагаю, экскурсия в Нью-Йорк была незапланированной. — Здравствуйте, Киллиан, — сказал Генри. — Доктор Джонс, если мы соблюдаем формальности. — Вы не любите формальности. — Начинаю жалеть, что ты так наблюдателен. Эмма посмотрела на мальчика. — Что случилось? — Ничего нового. В этом и проблема. Генри достал из рюкзака аккуратно сложенный лист. На нём был нарисован календарь. Семь дней обведены красным. — Неделя, — сказал он. — Вы обещали проверить, что со мной всё в порядке. Приезжайте на неделю. Если после этого скажете, что всё нормально, я… — мальчик сглотнул. — Я перестану просить. Свон не поверила последней фразе. Но поверила тому, как трудно ему было её произнести. — Я не могу просто переехать в Сторибрук на неделю. — Можете. У вас работа по делу. Киллиан чуть поднял бровь. — Он подготовился. — Не помогай, — сказала Эмма. — Я восхищаюсь стратегией. — Киллиан. — Молчу. Генри смотрел на неё. Эмма хотела отказать. Очень хотела. Отказ был бы правильным, безопасным, честным. Она не мать. Не спасительница. Не героиня чужой книги. Она специалист, который умеет читать ложь, и взрослая женщина, которая слишком хорошо знает, чем заканчиваются надежды, построенные на людях вроде неё. Но мальчик стоял под дождём и просил не любви, не чудес, не немедленного признания. Всего лишь семь дней. — Хорошо, — сказала Свон. Генри замер. — Правда? — Неделя. Я приеду, посмотрю, как ты живёшь, поговорю с твоей опекункой, школой, психологом. Потом уеду. — Вы не уедете. — Не порть момент. Мальчик улыбнулся так ярко, что у Эммы на секунду стало больно смотреть. Киллиан открыл зонт над ними троими. — Полагаю, мне тоже собирать вещи? — Нет, — одновременно сказали Эмма и Генри. Брюнет посмотрел на мальчика с притворным оскорблением. — Предательство, юный сэр. — Ей нужно самой увидеть, — объяснил Генри. Эмма удивлённо посмотрела на ребёнка. Тот был прав. И это раздражало.

***

Неделя в Сторибруке началась с гостиницы, яблочного сидра и холодной войны с Реджиной Миллс. Мэр встретила новость о приезде Эммы так, будто блондинка объявила о намерении построить аэропорт на её газоне. Формально женщина не могла запретить биологической матери находиться в городе, особенно учитывая, что Свон прибыла как консультант Jones Group по делу муниципальных фондов. Неформально Реджина дала понять: каждый шаг будет замечен. — Вы не останетесь здесь дольше необходимого, — сказала мэр в первый же день, когда они столкнулись у школы. — Мы уже обсуждали, что город не выдаёт мне визы на въезд. — Я защищаю сына. — От чего? — От разочарования. — Тогда, возможно, не стоит держать его в мире, где он каждый день разочаровывается. Реджина побледнела от ярости, но голос остался ровным. — Вы ничего не знаете о моей семье. — Зато я знаю, как выглядит ребёнок, который боится говорить дома правду. На секунду маска мэра треснула. Не сильно. Но достаточно. Эмма увидела боль. Настоящую. Глубокую. Реджина Миллс любила Генри — в этом больше не было сомнения. Но любовь правительницы Сторибрука была испуганной, жадной, отчаянной. Такой любовью не укрывают. Такой любовью удерживают. И это усложняло всё.

***

За семь дней Свон увидела больше, чем собиралась. Она говорила с доктором Хоппером, который подбирал слова осторожно, но всякий раз оживлялся, когда речь заходила о свободе выбора. Наблюдала за Руби, чья яркая улыбка скрывала тревожную готовность сорваться с места в любую секунду. Встретила мистера Голда и сразу поняла: этот человек не просто владеет городом. Он собирает долги, даже когда никто не помнит, что занимал. В его лавке, среди старых часов, фарфоровых фигурок, музыкальных шкатулок и вещей, которые казались слишком личными для обычного антиквариата, Эмма почувствовала то же самое давление, что и возле въезда в город. Только здесь оно было не рассеянным, а сосредоточенным, как взгляд хищника в темноте. — Мисс Свон, — произнёс Голд, стоя за прилавком и опираясь на трость. — Как приятно видеть в нашем городе новое лицо. — Сомневаюсь, что это правда. — Привычка сомневаться — полезная вещь. — Особенно рядом с теми, кто делает комплименты слишком гладко. Мужчина улыбнулся. Не обиделся. Даже не удивился. — Генри говорил о вас. — Уверена, Генри говорил обо всех. — О, мальчик любит истории. Иногда даже больше, чем следовало бы. — А вы? — Я предпочитаю сделки. — Звучит честнее, чем ожидалось. — Честность, дорогуша, тоже может быть инструментом. Слово ударило странно. Не смыслом — интонацией. Краем старой памяти, которой у Эммы не было. Она посмотрела на Голда внимательнее, но лицо владельца лавки оставалось непроницаемым. — Вы знаете, кто я? — спросила Свон. — Разумеется. Эмма Свон. Консультант из Нью-Йорка. Биологическая мать Генри. Женщина, которую многие здесь уже считают проблемой. — А вы? — Я предпочитаю дождаться, пока проблема сама назовёт свою цену. От него хотелось уйти. Не из страха. Из инстинкта. Эмма ушла, но ощущение осталось: этот человек знал больше, чем говорил. И хуже того — наслаждался ожиданием. Больше всего её сбивала с толку Мэри Маргарет Бланшар. Учительница была мягкой, но не слабой. Тихой, но не пустой. В её присутствии Сторибрук будто становился менее холодным. Она говорила с Генри так, как Эмма сама никогда не умела говорить с детьми: спокойно, уважительно, без попытки сломать его веру. Блондинка несколько раз заставала их в школьной библиотеке над книгой сказок. Мэри Маргарет не подтверждала фантазии мальчика, но и не смеялась.

***

Однажды Эмма задержалась у двери библиотеки, не сразу решившись войти. Генри сидел за столом, Мэри Маргарет рядом. Между ними лежала раскрытая книга. Учительница слушала так внимательно, будто ребёнок рассказывал не сказку, а что-то важное и настоящее. — Ты правда думаешь, что она поверит? — тихо спросила женщина. — Не сразу, — ответил Генри. — Эмма всё проверяет. Она не умеет просто верить. — Это не самый плохой способ защищаться. — Но она не должна всё время защищаться. Мэри Маргарет улыбнулась грустно. — Иногда человек привыкает к броне так сильно, что уже не помнит, как без неё дышать. Эмма отступила на шаг, чувствуя, что услышала больше, чем имела право. Но учительница подняла глаза и заметила её. — Эмма, — сказала она мягко. — Вы пришли за Генри? — Скорее убедиться, что он не планирует очередное межштатное путешествие. — Я пока остаюсь в пределах библиотеки, — заявил мальчик. — Обнадёживает. Генри ухмыльнулся и снова склонился над книгой. Свон подошла ближе, стараясь не смотреть на иллюстрации слишком долго. На одной из страниц была изображена женщина с чёрными волосами, держащая младенца у груди. Рядом стоял мужчина с мечом. Эмма отвернулась раньше, чем картинка успела задеть глубже. — Вы считаете, он болен? — однажды спросила она у Мэри Маргарет, когда Генри ушёл искать новую книгу на полках. Учительница посмотрела на неё с удивлением. — Нет. — Но он верит в проклятие. — Иногда дети используют сказки, чтобы сказать правду, которую взрослые не хотят слышать. — Это звучит красиво. И опасно. — Правда часто опасна. Свон задержала взгляд на женщине. В Мэри Маргарет было что-то невыносимо знакомое. Не черты лица, не голос, не манера двигаться. Глубже. Будто рядом с этой учительницей внутри Эммы стихал шум, который сопровождал её всю жизнь. Стихал не полностью, но достаточно, чтобы стало страшно. — Вы всегда так говорите? — спросила блондинка. — Как? — Словно надеетесь, что мир всё-таки лучше, чем кажется. Мэри Маргарет немного смутилась. — А вы всегда говорите так, будто заранее решили, что хуже? — Опыт. — У меня тоже. — Не похоже. — Значит, я лучше маскируюсь. В этом ответе не было вызова. Только тихая честность. Эмма вдруг поняла, что недооценила эту женщину, потому что мягкость слишком часто принимала за слабость. Мэри Маргарет Бланшар была не слабой. Она просто не превращала боль в оружие.

***

На седьмой день Свон уехала. Генри не плакал. Просто стоял у гостиницы с книгой в руках и смотрел так, будто уже знал: это не конец. Реджина наблюдала с другой стороны улицы, безупречная и напряжённая. Мэри Маргарет пришла попрощаться с корзинкой яблочных маффинов, смущённо объяснив, что дорога длинная. — Спасибо, — сказала Эмма. — Возвращайтесь, — тихо ответила учительница. — Не думаю, что это хорошая идея. — Хорошие идеи не всегда меняют жизнь. Свон хотела отшутиться, но не смогла. За её спиной Киллиан загружал сумку в машину и делал вид, что не слушает, хотя слышал каждое слово. — Берегите Генри, — сказала блондинка. Мэри Маргарет посмотрела на мальчика, потом снова на неё. — Он ждёт не от меня. — Не делайте так. — Как? — Не говорите так, будто я уже часть чего-то. Учительница помолчала. — Может, вы были ею ещё до того, как приехали. Эмма села в машину, не ответив. В зеркале заднего вида Сторибрук медленно отступал, но ощущение, будто она оставляет там не чужой город, а что-то собственное, упрямо держалось под рёбрами. Она вернулась в Нью-Йорк. И снова попыталась жить как раньше.

***

Несколько недель спустя Jones Group получила приглашение на благотворительный вечер в Нью-Йорке. Фонд, занимавшийся поддержкой детских больниц и образовательных программ, собрал под хрустальными люстрами людей, которые умели жертвовать деньги так, чтобы об этом обязательно узнали нужные издания. В зале сияли бокалы, звучал струнный квартет, официанты носили шампанское, а разговоры о милосердии слишком часто переходили в обсуждение налоговых льгот. Эмма ненавидела такие вечера. Они пахли не щедростью, а дорогими духами, влажными ладонями и тщательно отрепетированным состраданием. Киллиан, разумеется, чувствовал себя почти прекрасно. В тёмном костюме, с бокалом в руке и опасной улыбкой, он двигался среди гостей так, будто каждый светский разговор был маленькой дуэлью, а он редко проигрывал дуэли. Эмма наблюдала за ним у колонны, пытаясь решить, раздражает её это или восхищает. Ответ, как обычно, был неудобным. — Напомни, почему мы здесь? — спросила Свон, когда брюнет вернулся к ней после беседы с одним из попечителей. — Потому что фонд финансирует школу в Сторибруке. — И потому что ты любишь драматические совпадения. — Я предпочитаю называть их возможностями. — Я предпочитаю называть их поводом уйти раньше. — Терпение, мисс Свон. — Не испытывай его. Киллиан улыбнулся, но взгляд его вдруг сместился за её плечо. — Полагаю, вечер стал интереснее. Эмма обернулась. У входа в зал стояла Мэри Маргарет Бланшар. Учительница была в белом платье простого кроя, без лишнего блеска, но среди дорогих украшений и выверенных нарядов выглядела неожиданно настоящей. Тёмные волосы мягко обрамляли лицо, в руках женщина держала маленький клатч и явно чувствовала себя не на своём месте. И всё же в её растерянной улыбке было столько света, что несколько гостей невольно оборачивались. Сердце Эммы снова дрогнуло. — Что она здесь делает? — спросила блондинка. — Представляет школьную программу Сторибрука, если верить списку гостей. — Конечно. — Хочешь уйти? Свон не ответила. Мэри Маргарет заметила её и улыбнулась — сначала удивлённо, потом тепло. Учительница направилась к ним, осторожно лавируя между официантами. — Эмма! — воскликнула она. — Не ожидала увидеть вас здесь. — Взаимно. Киллиан учтиво наклонил голову. — Мисс Бланшар. — Доктор Джонс. Рада встрече. — Надеюсь, Нью-Йорк не слишком суров. — Он… громкий, — призналась учительница. — Но красивый. По-своему. — Щадящая оценка, — заметила Эмма. Мэри Маргарет рассмеялась. Смех был мягким, немного смущённым. Свон поймала себя на том, что хочет услышать его снова, и сразу внутренне отступила. — Я представляю школьный проект, — объяснила брюнетка. — Фонд помогает нам с библиотекой и программой для детей, которым нужна дополнительная поддержка. — Генри? — спросила Эмма прежде, чем успела остановиться. Улыбка учительницы стала нежнее. — В том числе. — Как он? — Скучает. Свон отвела взгляд. — Я не спрашивала об этом. — Нет. Но хотели. Киллиан очень разумно сделал вид, что его заинтересовала картина на противоположной стене. Эмма посмотрела на Мэри Маргарет внимательнее. — Вы тоже анализируете людей? — Нет. Просто иногда видно, когда кто-то старается не задавать главный вопрос. — Опасное умение. — У меня скромная версия. Они отошли к боковому балкону, где музыка звучала тише, а город за огромными окнами мерцал тысячами огней. Киллиан остался в зале, но Эмма знала: он видит их отражение в стекле. Джонс всегда оставался рядом ровно настолько, чтобы не мешать и успеть вмешаться, если понадобится. Мэри Маргарет смотрела на ночной Нью-Йорк с тихим восхищением. — Странно, — сказала она. — Что именно? — Я всегда думала, что большой город заставит меня почувствовать себя маленькой. А он скорее напоминает, сколько историй происходит одновременно. — Большинство из них не такие красивые, как кажется издалека. — Возможно. Но это не значит, что в них нет надежды. Эмма усмехнулась. — Вы правда учительница до мозга костей. — Это комплимент? — Пока решаю. Мэри Маргарет улыбнулась, но потом её взгляд стал серьёзнее. — Генри говорит о вас каждый день. — Не стоило ему. — Он верит, что вы вернётесь. — Генри во многое верит. — Да. И иногда мне кажется, что именно это удерживает его на ногах. Свон сжала бокал чуть крепче. — Вера — опасная штука. — Без неё тоже опасно. Эмма посмотрела на женщину рядом. В белом платье, с добрыми глазами и странной грустью в улыбке, Мэри Маргарет казалась человеком, который сам потерял что-то важное, но почему-то продолжал помогать другим искать своё. — Вы говорите так, будто знаете, каково это, — произнесла блондинка. Учительница долго молчала. — Иногда мне кажется, что я живу не совсем своей жизнью, — сказала она наконец. — Это звучит глупо. — Нет. — Правда? — Поверьте, за последние месяцы я слышала гораздо более странные вещи. Мэри Маргарет тихо рассмеялась, но в глазах появилась влага. — В Сторибруке все знают друг друга. У каждого есть место, привычки, роль. Я должна быть довольна. У меня работа, ученики, друзья. Но иногда… — женщина замялась, подбирая слова. — Иногда просыпаюсь с чувством, будто что-то потеряла. Не вещь. Не человека даже. Целую часть себя. И чем сильнее пытаюсь вспомнить, тем быстрее всё ускользает. Эмма перестала дышать ровно. — Сны? — спросила она. — Иногда. Лес. Снег. Кто-то зовёт меня другим именем. А ещё младенец. Я не вижу лица, только знаю, что должна удержать её, но не могу. Бокал в руке Эммы тихо звякнул о перила. Мэри Маргарет испуганно посмотрела на неё. — Простите. Я не знаю, почему сказала это вам. Свон могла отступить. Должна была. Она умела ставить стену одним взглядом, одной шуткой, одной фразой, режущей теплее любого ножа. Но перед ней стояла женщина, которая не пыталась получить власть, не давила, не требовала. Просто делилась одиночеством, даже не понимая, насколько близко подошла к правде. — Мне тоже снятся странные вещи, — сказала Эмма. Мэри Маргарет замерла. — Какие? Блондинка посмотрела в зал, где Киллиан стоял среди гостей и всё же каким-то невозможным образом оставался рядом. Потом — на ночной город, в котором не было места сказкам. Потом — на женщину в белом платье, чьи глаза казались слишком знакомыми. — Дым. Тьма. Женщина, которая плачет, но всё равно держится. Мужчина с мечом. И ребёнок, которого куда-то уносят. Я всегда думала, что это просто… — Свон запнулась. — Не знаю. Страхи. Старые обрывки. Мозг умеет быть жестоким. Мэри Маргарет осторожно коснулась её руки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Эмма почувствовала его слишком остро. Не как вторжение. Как тепло. — Знаете, у нас будто есть что-то общее, — сказала учительница, стараясь улыбнуться и будто сама смущаясь собственных слов. — Чувствую, будто знаю вас много лет. Аналитик замерла, коснулась бокала. На этот раз она не стала прятаться за сарказмом. Не сразу. — Ты не одна, — прошептала она. — У меня тоже иногда возникает чувство… будто где-то есть часть жизни, которую я забыла. Мэри Маргарет посмотрела на неё так, словно эти слова значили больше, чем должны были. В зале за их спинами продолжала звучать музыка, гости смеялись, официанты меняли бокалы, фонд собирал деньги, Киллиан наблюдал издалека, а мир всё ещё притворялся обычным. Но между двумя женщинами, которые не помнили, кем приходятся друг другу, уже протянулась первая тонкая нить. Так завязалась их дружба. Без воспоминаний. Без доказательств. Без громких признаний и сказочного света. Просто с тихого разговора на балконе, где одна потерянная дочь впервые позволила себе не отступить, а одна забывшая мать услышала в чужом голосе боль, которую её сердце знало лучше разума. А далеко от Нью-Йорка, за границей привычных дорог, Сторибрук продолжал ждать. Часы на башне всё ещё стояли. Генри Миллс всё ещё верил. Реджина Миллс всё ещё пыталась удержать проклятие в руках. Мистер Голд улыбался так, будто уже знал цену следующей сделки. А где-то за пределами этого мира, в северной тишине Арренделла, древний лёд хранил имя силы, которая просыпалась внутри Эммы Свон. Холод ещё не пришёл. Но он уже слушал.