Глава 12. Лёд под кожей.

События окончательно вышли из-под контроля ещё до того, как Сторибрук успел проснуться. Рассвет только начал сереть над крышами, а старый колодец за северной чертой города уже тянул к себе холодом, будто в лесу открылась дверь в чужую зиму. Следы Эльзы уходили от больницы к деревьям — лёгкие, почти невесомые, словно королева Эренделла не шла, а скользила по снегу. Рядом с каждым отпечатком тянулась тонкая розовая дымка, едва заметная на белой земле. Она не рассеивалась на ветру, не растворялась в воздухе, а держалась у самой поверхности, как ядовитый шёлк, проложенный чужой рукой. Эмма Свон шла первой, сжимая оружие так крепко, что побелели костяшки. За спиной Спасительницы двигались Капитан Крюк, Прекрасный Принц и Белоснежка; чуть дальше, по другой стороне тропы, осторожно пробиралась Руби, время от времени останавливаясь, чтобы уловить запах. Генри остался в городе под присмотром Бабушки и Реджины, и именно это решение давило на новую шерифа тяжелее любого холода. Мальчик снова хотел идти с ними. Снова верил, что книга важнее запретов. Но после сонного проклятия, после больничной палаты, после того страшного мгновения, когда сердце матери едва не разорвалось от невозможности вернуть сына, Эмма не позволила себе слабость уступить. … Лес вокруг казался вырезанным из тёмного стекла. Ветви стояли недвижимо, снег на них не осыпался, воздух между стволами был плотным и вязким. Ни птиц. Ни звериных следов. Даже ветер исчез, уступив место странному ожиданию. Тропа становилась уже, деревья — выше, а тишина — тяжелее. Каждый шаг отдавался в груди неприятным эхом, будто земля под ногами помнила древнюю песню и не хотела, чтобы люди снова услышали её полностью. — Запах усиливается, — сказала Руби, присев у корня сосны. Девушка провела пальцами по снегу и поморщилась. — Лёд, железо, яблоки… и что-то ещё. Старая вода. Такая, какая стоит в колодцах, куда давно никто не заглядывал. Белоснежка сжала лук. — Значит, Эльза действительно пошла к колодцу. — Не пошла, — поправила Красная Шапочка. — Её вели. Эмма остановилась. Это слово ударило неприятно точно. — Насколько уверена? — Следы ровные. Слишком ровные. Человек, который бежит сам, особенно испуганный, сбивается с шага, оглядывается, оставляет глубокие отпечатки. Она шла как во сне. Крюк подошёл ближе к Спасительнице, но не коснулся. После той руки у больницы между ними что-то изменилось, и именно поэтому капитан теперь был ещё осторожнее. Раньше мог прикрыться улыбкой, красивой фразой, дерзким наклоном головы. Теперь каждое движение стало честнее. — Песня, — сказал моряк. — Она позвала её. — Или Кора, — добавил Прекрасный, глядя на розовую дымку. — Возможно, обе, — мрачно ответила Свон. — Одна хочет ледяную силу, другая — дверь между мирами. Если они решили использовать Эльзу одновременно, нам нужно найти её раньше, чем она откроет что-нибудь, что мы потом не закроем. Белоснежка внимательно посмотрела на дочь. — Ты не обязана идти первой каждый раз. Свон усмехнулась без веселья. — Поздно говорить это человеку, которого все зовут Спасительницей. — Я говорю это дочери. На миг лес стал не таким холодным. Эмма обернулась. Лицо Снежки было встревоженным, усталым, но мягким. В нём не было приказа королевы, только страх матери, которая слишком долго жила с пустотой на месте ребёнка и теперь боялась снова отпустить её в неизвестность. — Я вернусь, — сказала новая шериф тише. — Ты уже говорила это. — И вернулась. Прекрасный подошёл к жене и положил ладонь ей на плечо. Белоснежка выдохнула, но лук не опустила. Впереди между деревьями показалась низина, а за ней — каменный круг старого колодца. Снег вокруг него был нетронутым, но именно это и казалось неправильным. Следы Эльзы обрывались у самой кромки, будто гостья из Эренделла растворилась в воздухе. Над водой, скрытой в глубине, висела тонкая голубая дымка, переплетённая с розовой. Две магии осторожно касались друг друга, как змеи, решающие, кто первым укусит. Эмма шагнула вперёд, и кулон на груди нагрелся. — Эльза? — позвала Спасительница. … Ответом стала песня. Она поднялась не из колодца и не из леса. Казалось, звук родился сразу в костях, в крови, в самом воздухе между вдохом и выдохом. Мелодия была чистой, почти прекрасной, но в этой красоте пряталась такая тоска, что на секунду захотелось закрыть глаза и позволить ей вести. Эмма почувствовала, как холод скользнул вдоль позвоночника. Белоснежка за спиной резко втянула воздух. Прекрасный поднял меч. Капитан Крюк выругался вполголоса, но не отступил. — Не слушайте, — донёсся из-за колодца голос Эльзы. Слабый, сорванный, но живой. — Не позволяйте ей войти в сердце. Королева Эренделла вышла из белой дымки. Волосы выбились из косы, глаза лихорадочно блестели, ладони были подняты, будто она пыталась удержать невидимую стену. Вокруг пальцев вспыхивали синие искры, но они тут же гасли, втягиваясь в колодец. — Эльза, отойди от воды, — сказала Эмма. — Я не могу. Она держит меня. — Кто? Девушка закрыла глаза, и снег вокруг неё закружился быстрее. — Певунья. Но не только она. Там… другая. Женщина из розового тумана. Она шепчет, что знает, где Анна. Говорит, что если я открою путь, сестра вернётся. Крюк резко посмотрел на Эмму. — Это ловушка. — Я знаю! — выкрикнула Эльза, и в этом крике было столько отчаяния, что лёд мгновенно пошёл по земле тонкими трещинами. — Но я слышу Анну. Я слышу её голос. Она зовёт меня оттуда. Белоснежка сделала шаг вперёд. — Страх за любимых — самый простой способ заставить нас ошибиться. — Ты не понимаешь, — прошептала королева Эренделла. — Я снова потеряла её. Эмма смотрела на неё и слишком хорошо понимала. Генри на больничной кровати. Дыхание, почти исчезнувшее под звуки аппаратов. Собственный голос, срывающийся на просьбу вернуться. Если бы кто-то тогда сказал, что может привести мальчика назад ценой открытия любой двери, Свон не была уверена, что смогла бы сразу отказаться. Эта мысль напугала сильнее песни. — Понимаю, — сказала Спасительница. — Именно поэтому ты сейчас отойдёшь ко мне. Не к голосу. Не к колодцу. Ко мне. Эльза подняла глаза. На секунду казалось, что северная гостья услышала. Сделала даже половину шага. Но розовая дымка резко поднялась от каменного кольца и обвила её запястье, как лента. Из леса донёсся тихий женский смех — ласковый, довольный, чудовищно знакомый, хотя Реджины здесь не было. Эмма узнала этот голос по чужим рассказам и по следу боли, который он оставлял в каждом, кто когда-либо сталкивался с Корой. — Ах, какая трогательная уверенность, — прошелестела невидимая Королева Сердец. — Спасительница снова думает, что одного правильного слова достаточно, чтобы победить чужое одиночество. Капитан вскинул оружие. — Покажись, ведьма. — Невежливо, капитан. Хотя от пирата трудно ждать хороших манер. Розовый туман сгущался над колодцем, но не принимал цельной формы. Кора была рядом и всё же не здесь полностью. Тень, обрывок, воля, цепляющаяся за любую трещину между мирами. Эмма подняла ладони. Золотой свет вспыхнул ярко. — Отпусти её. — Ты всё ещё отдаёшь приказы так, будто мир обязан слушаться. Милая девочка, мир слушает только тех, кто знает цену сделки. — Я не заключаю сделки с мёртвыми. — Тогда заключишь с живыми страхами. … Песня ударила сильнее. Эльза вскрикнула, и из земли, из воздуха, из самой её магии взметнулась стена льда. Мощная, стремительная — как волна, поднятая со дна океана. Белоснежка успела оттолкнуть Руби назад, Прекрасный схватил жену за руку, но Эмма оказалась слишком близко к Эльзе. Капитан Крюк рванулся следом, протягивая руку, однако ледяная стена выросла между ними за долю секунды. Последнее, что увидела Спасительница снаружи, — его глаза. Расширенные от ужаса, ярости и почти физической боли. Потом мир стал хрусталём. Купол сомкнулся над Эммой и Эльзой, прозрачный, высокий, гладкий, прочный, как проклятие. Снаружи силуэты расплывались, звуки тонули в толщах льда. Холод рухнул вниз так резко, будто кто-то вырвал из мира всё тепло. Дыхание обожгло лёгкие. Волосы покрылись инеем, ресницы склеились от мороза, земля под ногами затрещала. Эмма ударила по стене магией, но золотой свет отскочил назад, болезненно обжёг ладони и рассыпался искрами. — Что ты натворила?! — выдохнула она, поворачиваясь к Эльзе. Королева Эренделла стояла в центре купола, прижимая руки к груди. Лицо стало белее снега. — Я не хотела. Я пыталась защитить нас, но Песня… она взяла мою магию. Использовала её как дверь. — Нас заперло, — сказала Свон. — И быстро замораживает. — Не просто замораживает. — Эльза с ужасом посмотрела на стены. В глубине льда двигались тёмные прожилки, будто кровь чужого существа. — Купол вытягивает силу. Сначала мою. Потом твою. — Зачем? — Чтобы дать ей тело. Ответ прозвучал не от Эльзы. Голос пришёл из стен, из каждой ледяной грани сразу: женский, певучий, холодный до пустоты. — Тело. Сердце. Голос. Две силы достаточно сильные, чтобы вернуть меня из реки. Эмма медленно повернулась. Внутри купола проступила тень — не полностью, только намёк на силуэт: высокая женщина с волосами, похожими на замёрзшую воду, и короной, в которой не было драгоценных камней, только осколки льда. Лица почти не существовало, но глаза светились бледно-голубым огнём. — Морозная Певунья, — прошептала Эльза. — Имя, данное теми, кто боялся слушать до конца, — ответила сущность. — А страх всегда портит музыку. Эмма подняла оружие, хотя понимала: стрелять в тень внутри магического льда бессмысленно. — Если тебе нужно тело, найди другое хобби. Певунья будто улыбнулась. — Светлая дерзость. Вкусная. Горячая. Твоя сила сопротивляется лучше, чем её лёд. Эльза сделала шаг перед Эммой. — Не трогай её. — Ты всё ещё думаешь, что можешь защищать? Бедная королева. Всю жизнь прятала руки, чтобы никого не ранить, а теперь сама построила клетку. Стены купола задрожали. Песня стала громче. Эльза вскрикнула и упала на одно колено. Лёд под её ладонями вспыхнул голубым, затем почти чёрным. Эмма бросилась к ней, схватила за плечи. — Смотри на меня. Не на неё. — Она показывает Анну, — выдохнула девушка. — Я вижу её. Она в снегу. Одна. Она зовёт. — Это не Анна. — А если она? Если я снова оставлю её? Вопрос был не к Эмме, но ударил в неё. Сколько раз в жизни Спасительница уходила первой, чтобы не оказаться оставленной? Сколько раз называла бегство безопасностью, а одиночество — свободой? Эльза боялась не только потерять сестру. Она боялась оказаться причиной этой потери. И Певунья знала это слишком хорошо. — Она кормится твоим страхом, — сказала Свон. — Не отдавай ей его. — Я не знаю как. — Я тоже не знала. Эльза подняла глаза. Эмма села рядом на снег, хотя холод тут же прошил колени. — Когда Генри лежал в больнице, я думала, что мир закончился. Не образно. По-настоящему. Если бы мне тогда кто-то предложил открыть любую дверь, нарушить любой закон, лишь бы вернуть его, я бы… — Она запнулась. Честность давалась труднее магии. — Я не знаю, что бы сделала. И это пугает меня до сих пор. — Но ты вернула его любовью. — Да. Не контролем. Не сделкой. Не страхом. Любовью. Это оказалось единственной силой, которую нельзя украсть, если отдаёшь её сама. Певунья рассмеялась. Звук прошёл по куполу трещинами. — Любовь. Какое тёплое слово для тех, кто мёрзнет. Эмма поднялась, но ноги дрожали. Холод уже добирался глубже: к мышцам, к костям, к сердцу. Свет в ладонях стал слабее, серебристее. Не тот яркий золотой всплеск, которым она сожгла проклятие Генри. Другой. Тонкий, внутренний, будто сила искала не выход наружу, а путь к самой себе. Снаружи что-то ударило по куполу. Глухо. Далеко. Ещё раз. Потом голос — искажённый, почти проглоченный льдом: — Эмма! Она замерла. Крюк. … По другую сторону ледяной стены Капитан Крюк бил по куполу кулаком так яростно, будто мог расколоть древнюю магию одной волей. Кожа на костяшках лопнула от холода, но моряк будто не чувствовал боли. Прекрасный схватил его за плечо и попытался оттащить. — Прекрати! Так ты себе руку сломаешь! — Там Эмма! — Киллиан вырвался. — И Эльза! Ты предлагаешь мне постоять и оценить архитектуру?! Белоснежка уже пустила три стрелы в одну точку. Каждая разбивалась о лёд бесполезными искрами. Руби пыталась обойти купол, но тот уходил глубоко в землю, не оставляя ни щели, ни слабого края. Прекрасный вонзил меч в стену, и клинок отскочил с таким звоном, что у всех заложило уши. — Это не обычный лёд, — сказала Снежка, задыхаясь от холода. — Он магический. — Тогда у магии есть ритм, — резко ответил Крюк. Моряк приложил ладонь к поверхности. Мгновенный ожог холодом заставил пальцы побелеть, но он не отнял руку. Закрыл глаза. Там, внутри, за толщей хрусталя, почти не слышались звуки. Но он не искал звук. За годы на море капитан научился слушать другое: ритм волн под корпусом, стон дерева перед бурей, дрожь каната перед разрывом. И сейчас ледяная преграда тоже имела ритм. Низкий, холодный, чужой. Вдох. Выдох. Пульс клетки. — Он пульсирует, — прошептал Киллиан. Прекрасный подошёл ближе. — Что? — Купол. Магия идёт волнами. Не постоянно. Если ударить в момент выдоха, можно пустить трещину. — Слишком толсто. Нам нужна магия. — У нас есть кое-что лучше. Дэвид посмотрел на него с сомнением. — Не говори, что это очередной пиратский трюк. — Это вера, ваше высочество. Пиратский трюк звучал бы красивее. Киллиан снова приложил ладонь к льду. На этот раз не ударил. Позвал. — Эмма, — сказал он тихо, почти не надеясь, что голос дойдёт. — Если ты слышишь меня, держись. Ты не одна. Слышишь? Не одна. Белоснежка перестала натягивать тетиву. Лицо матери изменилось. Она тоже положила ладонь на ледяную стену. — Эмма, мы здесь. Прекрасный встал рядом с женой, сжал меч обеими руками и опустил лезвие к самой тонкой линии, которую оставили прежние удары. — Мы вытащим тебя. Руби подошла последней, тяжело дыша, глаза волчицы светились в полумраке. — И Эльзу тоже. Она теперь наша проблема. А своих мы не бросаем. Крюк закрыл глаза. Лёд пульсировал. Сжатие — холод втягивался внутрь. Расширение — стены едва заметно расслаблялись. Нужно было попасть точно. Но прежде чем нанести удар, капитан почувствовал другое. Не магию. Не ритм купола. Сердце. Где-то за стеной. Слабое, упрямое, знакомое. Эмма. — Она борется, — выдохнул моряк. — Тогда ударим, когда она ударит изнутри, — сказал Прекрасный. — А как мы узнаем? Киллиан открыл глаза. — Я узнаю. Дэвид не стал спорить. В другой жизни он сам пересёк королевства ради женщины, которую любил, и прекрасно знал: некоторые связи не нуждаются в объяснениях. Они либо есть, либо нет. … Внутри купола Эмма слышала его. Не ушами — лёд почти полностью гасил звук. Она слышала Киллиана где-то глубже, там, где страх обычно строил стены. Его голос не был громким, но держался за неё, как рука, которую она ещё недавно позволила себе не отпустить. Ты не одна. Простые слова. Опасные слова. Слова, в которые труднее всего поверить человеку, привыкшему выживать в одиночку. Эльза смотрела на неё со слабой надеждой. — Он зовёт тебя. — Да. — Твоя магия отвечает. Эмма посмотрела на ладони. Серебристый свет стал теплее, глубже. Он не горел как огонь. Скорее жил. В нём были голоса: Генри, шепчущий «мама»; Белоснежка, говорящая «дочь»; Прекрасный, обещающий никогда не потерять семью снова; Крюк, произносящий «с тобой — всегда». Не приказы. Не ожидания. Связи. Те самые, от которых она всю жизнь бежала, потому что связь означала боль, если её разорвут. Певунья приблизилась. Тень скользнула по внутренней стене купола, и лицо стало чуть яснее. Красота без тепла. Голос без сердца. — Они снаружи. Они слабы. Замёрзнут, если будут стоять у стены достаточно долго. Отпусти их. Отпусти себя. Холод честнее любви. Он не обещает и не предаёт. Он просто сохраняет. Эмма подняла взгляд. — Сохраняет мёртвое. Сущность замерла. — А любовь делает живым, — продолжила Спасительница. — Даже если это больно. Даже если страшно. Даже если однажды можно потерять. Эльза медленно поднялась рядом. Плечи всё ещё дрожали, но в глазах появился свет. — Анна сказала бы то же самое. — Анна мертва или пленница, — прошипела Певунья. Королева Эренделла побледнела, но не отступила. — Ты не знаешь мою сестру. Она слишком упряма, чтобы умереть из-за чьей-то песни. Эмма почти улыбнулась. — Звучит знакомо. Певунья взвыла. Стены купола сжались, и холод ударил такой силой, что обе женщины едва удержались на ногах. Эмма схватила Эльзу за руку. Лёд и свет столкнулись между их пальцами. На секунду боль стала невыносимой. Потом изменилась. Голубая магия королевы Эренделла перестала вырываться в разные стороны и потекла ровнее. Серебристо-золотой свет Свон обвил её, не подавляя, а поддерживая. — Дыши, — сказала Спасительница. — Я пытаюсь. — Нет. Не как королева. Не как оружие. Как человек, который хочет вернуться к сестре. Эльза закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Лёд вокруг дрогнул. … Снаружи Крюк резко поднял голову. — Сейчас. Прекрасный занёс меч. Белоснежка натянула тетиву, вложив в стрелу маленький флакон с волшебной пыльцой, который Белль успела дать перед уходом. Руби упёрлась плечом в ледяную стену, готовая ударить в трещину всей силой. … Внутри Эмма и Эльза одновременно подняли руки. Певунья бросилась на них тенью, но было поздно. Две силы ударили изнутри: серебристо-золотая и голубая. Не как противоположности. Как два голоса, наконец попавшие в одну ноту. … Снаружи меч Прекрасного вошёл в лёд в тот самый миг, когда купол едва заметно расширился. Стрела Белоснежки разбилась рядом, рассыпав пыльцу по трещине, Руби ударила плечом, а Капитан Крюк вонзил крюк в тонкую линию разлома и рванул на себя с таким отчаянным рыком, будто тянул не лёд, а саму судьбу. Купол треснул. Сначала тихо. Потом громче. Потом вся поляна вспыхнула светом. Ледяные пластины разлетелись в воздухе, но не обрушились осколками — растаяли на лету, превращаясь в сияющий снег. Волна магии отбросила всех назад. Лес на мгновение стал белым до слепоты, а затем свет погас. На поляне остались две фигуры. Эльза стояла, пошатываясь, но живая. Эмма опустилась на одно колено, тяжело дыша. На ладонях ещё мерцал серебристый свет. Крюк поднялся первым. Не обращая внимания на кровь на руке и ожог от льда, он бросился к ней. — Эмма. Она подняла голову. Хотела сказать что-нибудь резкое, обычное, спасительное. Вместо этого только выдохнула: — Ты звал меня. Капитан опустился рядом и осторожно взял её лицо в ладони — одну живую, вторую заменённую холодной сталью, но сейчас даже крюк казался частью того же обещания. — А ты услышала. Она закрыла глаза и на секунду позволила себе уткнуться лбом в его плечо. Никаких клятв. Никаких поцелуев под победную музыку. Только дыхание, которое постепенно становилось ровным, и чужие руки, которые не давили, а держали. Прекрасный помог Белоснежке подняться, затем подошёл к дочери. На лице принца было облегчение, такое открытое, что Эмма почти не выдержала. — Ты цела? — Кажется, да. — «Кажется» меня не устраивает. — Тогда да, пап. Слово сорвалось само. Дэвид застыл. Белоснежка резко прикрыла рот ладонью. Эмма поняла, что сказала, только когда увидела их лица. Щёки вспыхнули, но отступать было поздно. Прекрасный осторожно улыбнулся, будто боялся спугнуть это маленькое чудо. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Тогда пойдём домой. Эльза тем временем смотрела на место, где распался купол. В воздухе всё ещё висели тонкие остатки песни, но теперь в них не было власти. Только злость. — Она ушла, — сказала королева Эренделла. — Но не далеко. — Кора тоже, — добавила Эмма, заметив розовую дымку, которая отползала к колодцу. — Две твари, одна дверь. Руби зарычала, но дымка уже нырнула в каменную глубину. Вода внизу вспыхнула розовым, затем погасла. Лес снова стал тихим. Слишком тихим для победы. — Мы её ранили, — сказала Эльза. — Певунью. Когда наши силы соединились, она отступила. — Значит, теперь она знает, чего бояться, — заметил Крюк, помогая Эмме подняться. — И кого разлучать, — мрачно сказала Белоснежка. Эмма посмотрела на Эльзу. Та всё ещё дрожала, но уже не от потери контроля. В её глазах появилась решимость. — Ты сказала, что видела Анну. Девушка кивнула. — Да. Но теперь я понимаю: образ был не настоящим. Певунья использовала мои воспоминания. И всё же… там было что-то ещё. След. Настоящий. Анна жива. — Где? Эльза повернулась к старому колодцу. — За водой. За песней. Где-то между мирами. Кора словно услышала. Из глубины донёсся едва различимый смех, такой мягкий и ядовитый, что даже снег вокруг каменного кольца потемнел. — Тогда мы найдём её, — сказала Эмма. Капитан Крюк взглянул на Спасительницу. В его глазах гордость смешивалась с тревогой. — Ты только что выбралась из ледяной могилы и уже планируешь следующую невозможную миссию. — Привыкай. — Боюсь, я уже привык. Прекрасный осмотрел лес. — Возвращаемся в город. Нужно предупредить остальных. Если колодец стал проходом, Реджина и Голд должны поставить защиту. — Я бы не доверяла защите, которую ставят эти двое без присмотра, — сказала Белоснежка. — Поэтому присматривать будешь ты, — ответил муж. Снежка подняла бровь. — Хороший ответ. На обратном пути Эмма шла медленнее, чем обычно. Силы почти ушли, пальцы всё ещё покалывало от магии, но внутри больше не было той ледяной пустоты, которую оставила Певунья. Напротив — там теплилось нечто новое. Не уверенность. До уверенности было далеко. Скорее согласие с тем, что сила не обязана быть проклятием только потому, что пугает. И что доверие не становится слабостью, если рядом стоят те, кто готов бить по ледяной стене до крови. Киллиан шёл рядом. Не впереди и не сзади. Именно рядом. — Ты слышал меня? — спросила она наконец. — Внутри купола? — Да. — Не словами. Но слышал. Она кивнула, глядя на тропу. — Я тоже. Этого оказалось достаточно. Для них — более чем. … Когда группа вышла к первым домам Сторибрука, город уже был на ногах. У кафе Бабушки стояли жители, у ратуши вспыхивали защитные руны Реджины, а над библиотекой Белль развешивала серебряные колокольчики, найденные в запасниках Голда. Генри выбежал на улицу первым, но остановился, увидев выражение лица Эммы. Он был достаточно умён, чтобы понять: обнимать можно, вопросы — позже. Мальчик всё равно бросился к ней через секунду. — Мам! Эмма крепко прижала его к себе. Слишком крепко, наверное. Генри не жаловался. Реджина стояла у края площади. Увидев Эльзу, бывшая королева выдохнула почти незаметно. Потом посмотрела на Спасительницу. — Колодец? — Проход. Или почти проход. Кора ушла туда. Лицо Миллс потемнело. — Значит, она нашла трещину. Голд, появившийся из-за спины Белль, спокойно добавил: — И теперь будет расширять её, пока не сможет пройти полностью. — А Морозная Певунья? — спросила библиотекарша. Эльза посмотрела на заснеженный лес. — Она ранена. Но песня не умолкла. Словно в подтверждение где-то далеко, за деревьями, прозвучала одна-единственная нота. Тонкая. Холодная. Уже не властная, но обещающая вернуться. На площади стало тихо. Генри поднял книгу. Страницы снова перелистывались сами. На чистом листе проступали новые слова: «Когда лёд встречает свет, дверь трескается. Когда страх встречает любовь, враг теряет голос. Но сердце, украденное у зимы, всё ещё ждёт под водой». Эльза побледнела. — Сердце, украденное у зимы… Анна. Эмма закрыла книгу ладонью. — Тогда следующая задача ясна. Мы найдём твою сестру раньше, чем Кора и эта певучая мерзость найдут способ использовать её против нас. Капитан Крюк чуть склонил голову. — Похоже, у нас снова путешествие к опасной воде, древнему проклятию и невозможным шансам. Прекрасный вздохнул. — Ты говоришь так, будто тебе это нравится. — Нисколько, ваше высочество. Я просто стараюсь выглядеть достойно перед лицом гибели. Эмма посмотрела на него и впервые за долгое утро улыбнулась по-настоящему. — Поработай над этим. — Как прикажешь, душа моя. Над городом снова пошёл снег. Но теперь он падал иначе. Не как клетка. Не как приговор. Как предупреждение. Сторибрук стоял между двумя угрозами — мёртвой королевой, жаждущей плоти, и древней песней, ищущей сердце. Но в центре площади, среди усталых героев, напуганных жителей и тех, кто только учился верить друг другу заново, горел свет. Тихий, упрямый, человеческий. И где-то глубоко под старым колодцем, за водой, льдом и розовой тенью, кто-то очень далеко шепнул имя Эльзы.