Часть

      Финник идёт на Голодные Игры добровольцем, ища то ли славы, то ли смерти — он и сейчас не знает, что из этого было его мотивацией. Его отец три дня назад убил его мать, но откупился от местных миротворцев, и всё списали на несчастный случай — сама упала, свернув шею, сама себе разбила лицо и переломала шестнадцать из двадцати четырёх рёбер… Финник, шедший домой после Академии, услышал её крик задолго до того, как увидел свой дом, и побежал, не разбирая дороги. Всё равно не успел. Держал на руках её тёплое тело, а она уже не дышала. Отец допивал самогон снаружи — он вышел, как только его жена перестала шевелиться. О том, что в этот день умерла не только она, но и ещё один потенциальный Одейр, знала только покойная и сам Финник. Мать не успела рассказать мужу, что беременна. Тем лучше — пожалей он её, и на одного страдающего человека в мире стало бы больше. Финник ненавидит эту мысль, но ничего не может с ней поделать. Мама была доброй, но глупой, и жить иначе уже не умела.       Сутки назад Финник убил своего отца. Он не хотел этого, как и его отец на самом деле не хотел убивать его мать. Просто тот напал на Финника спьяну, а Финник… А Финник — профи, его учили не давать себя убить. Кухонный нож, по рукоять ушедший в тело, боль от удара кулаком в живот, кровь, стекающая по пальцам… Когда он вынул нож, отец просто свалился к его ногам. Финник сбежал к речушке, утопил нож и долго мыл руки, а потом и вовсе окунулся полностью. На ночь домой он не вернулся, уснув под кустом в мокрой насквозь одежде.       На рассвете он вернулся домой, привёл себя в порядок и отправился на Жатву, старательно обходя взглядом тело на кухне.       Четырнадцатилетний доброволец становится сенсацией шестьдесят пятых Голодных Игр. В таком возрасте даже профи редко вызываются, а особенно — профи из Четвертого Дистрикта, который не слишком-то обласкан Капитолием, в отличие от Первого и Второго. Не последнюю роль играет и внешность мальчишки — глаза цвета весеннего неба, едва-едва отдающие зеленью, бронза волос, правильные черты лица… Он красив настолько, что зрители не в силах отвести глаз, и сам Цезарь Фликерман восхищается и сияет почти всё время интервью, когда Финник рассказывает о себе, по указке Мэгз говоря о смерти матери как о несчастном случае и лишь вскользь упоминая, что отца после этого не видел и не попрощался с ним. Растроганная публика льёт слёзы и умиляется, и это то, что надо. А уж после десятка баллов на индивидуальной аттестации не остаётся сомнений, что спонсоры будут заваливать его подарками.       В союзе с профи Финник проводит совсем немного времени, и чувствует облегчение, когда уходит. Без них оказывается куда легче. Убийства — исключительно в честном бою. Защита тех, кто слаб и мал, ведь они всё равно не станут соперниками по-настоящему. Заигрывания с симпатичными противницами, которых он не убивает — лишь сбегает, чуть ли не воздушными поцелуями раскидываясь на прощание. Финник — рыцарь в сияющих доспехах, капельку позёр, с харизматичной улыбкой и глубоким взглядом на юном лице. Мэгз не прогадала, настаивая на подобной тактике, ведь спонсоры в один из не самых прекрасных дней посылают рекордный по цене дар — трезубец. На следующий день Финник становится победителем, заколов профи из Первого в ледяной воде озера.       Во всех последующих интервью Мэгз почти приказывает ему притворяться ребёнком. Вспомнить, что ему и вправду четырнадцать. Говорить, что он скучает по маме, вспоминать игры с приятелями, забавные случаи на уроках… В глазах Мэгз неподдельная тревога, и Финник подчиняется. Зачем всё это было нужно, он поймёт только через пару лет, а в то время, после первого интервью, после долгого разговора с Фликерманом о маме, о её рыбном пироге и песнях, которые она пела ему на ночь, Финник возвращается к Мэгз и впервые за всё время игр, впервые за пару лет даже, плачет. Он не плакал, когда держал тело матери на руках. Не плакал, когда смывал с рук кровь отца. Не плакал, когда девушку из его дистрикта рассёк почти пополам здоровяк из Десятого. Он не знает, что с ним происходит, почему именно сейчас, а Мэгз обнимает его, в её руках тепло, и когда проходит дрожь и затихают всхлипы, он засыпает прямо так, сидя рядом с ней. Наверное, короткая отсрочка от персонального ада и вся будущая забота Мэгз — то, благодаря чему он сможет вынести почти всё. Но это будет потом.       Энни не хотела участвовать в Играх. В свои семнадцать у неё были неплохие шансы, и она почти не боялась Жатвы раньше — даже если б ей не повезло, кто-то наверняка бы вызвался вместо неё. В этом году, правда, всё немного иначе, но она привычно спокойна. В толпе на неё даже никто не смотрит.       И вот она стоит в своём секторе, слышит имя, и сердце подскакивает к горлу. Её подруга, шестнадцатилетняя Ив, отделяется от окружающих и медленно идёт вперёд. Перед ней расступаются. Энни вновь вспоминает, что к этим Играм не было подготовленных девушек, лишь на следующие кто-то из десятка из кожи вон лезущих профи должна была вызваться. Энни смотрит на хрупкую фигуру Ив, болезненную, неестественно прямую осанку. Энни готовилась, как профи, хоть и не годилась характером. Ив даже пауков не убивала, людей тем более не сможет. Приходится соблюсти церемонии, подождать, отчасти надеясь, что кто-то захочет стать доброволицей. Надежды разбиваются о тишину. Энни набирает воздуха в грудь, вызывается сама и читает ужас в глазах Ив. Улыбается ей и старается ни о чем не думать. Не смотреть на толпу, не чувствовать взгляды, от которых горят щёки и дрожат пальцы. Когда вторым трибутом становится возлюбленный Ив и друг самой Энни, Чен, Энни впервые думает, что она проклята, потому что независимо от того, вызвалась бы она или нет, она и Ив будут страдать. Хотя теперь Ив не придётся делать выбор между собой и Ченом, и уж точно ей не придётся убивать его своими руками. Энни тоже не хочет его убивать, и не станет этого делать. Но она попытается и вернуться к Ив, давящейся сейчас слезами. Ив уже потеряла одного из них, просто не знает, кого именно. А может, и обоих сразу. Энни кажется, что к концу Игр короткие волосы Ив тронет седина.       Мама не приходит проводить её — она не простит Энни то, что та вызвалась сегодня. Только подруга обнимает её в маленькой уютной комнате, молчит и не перестаёт плакать, после чего уходит прощаться с Ченом. Внутри так странно и пусто.       Её ментором оказывается Финник Одэйр, и это хорошо: Энни с ним знакома, его знают все и везде, в Капитолии за ним волочится толпа богатых поклонников и поклонниц, и он заверяет Энни, что сделает всё возможное для неё. Столько спонсоров, сколько вообще способен перетянуть на свою сторону. Ей тоже нужно постараться, показать хорошие результаты, налечь на навыки выживания — то, что многие профи игнорируют. Энни соглашается со всем. Потихоньку слушает, о чем говорит Мэгз с Ченом. Замечает, как тепло Финник смотрит на Мэгз и какие печальные взгляды та бросает на него, когда Финник не видит.       Из её реальной жизни они с Финником придумывают красивую историю: болезненная и добрая подруга не смогла бы выжить здесь, и вместо неё пошла Энни — достаточно сильная, но неловкая, смущающаяся от любого пристального взгляда. Чуть вьющиеся рыжие волосы, веснушки, блестящие серо-зелёные глаза и нежные платья — образ, выбранный для неё, не придуман — она и есть такая. Она бы не смогла врать достаточно долго и не сбиться. На интервью она упоминает, что мама, обиженная на неё, не пришла попрощаться, и Энни хочет вернуться, чтобы извиниться перед ней. Финник настоял на этих словах, хотя говорить их Энни было больно. Люди в зале промакивают глаза. Финник улыбается и одобрительно кивает. Энни впервые краснеет от его взгляда больше, чем от сотен взглядов волнующейся толпы.       Дни на арене сливаются в один сплошной кошмар, и смерть Чена, его катящаяся по земле голова становятся последним чётким воспоминанием. Энни убегает от команды профи, в которой была ещё минуту назад — до того, как парень из Второго убил Чена, раненого часом до этого. Её преследуют, метают ножи, но Энни не чувствует боли в рассечённом плече и ушибленном бедре, у неё перед глазами голова Чена и лицо Ив в день Жатвы. Энни врезается в прохладную воду реки и не перестаёт плыть, пока вокруг не остаётся ничего, кроме плеска воды. Она лежит на спине, потому что сил не осталось, смеётся и плачет, и просто не может дышать. Как она добирается до берега, Энни не помнит, но там её встречает парашют. Там мазь от ран и персик — тот самый фрукт, который ей ужасно понравился по дороге до Капитолия. Они тогда сидели вдвоём с Финником, и он был единственным свидетелем её восторга. Энни обрабатывает раны, не переставая хихикать — она не понимает, что происходит с ней и что происходит вокруг, — сжимает в руках персик и засыпает прямо на берегу реки, мокрая, дрожащая, так и не притронувшаяся к дорогому дару. Её заставляют очнуться вздыбившаяся волнами вода и залпы пушки — последние три трибута погибли. Энни смотрит на муть реки и не видит ничего вокруг.       Зато впервые слышит голос, который поёт ей старую песню из детства, смешно коверкая слова.       Финник ненавидит прикосновения. Даже собственные. Только Энни не вызывает у него желания отдёрнуться, но он чувствует себя способным запачкать Энни и её светлое платье своей грязью. Ему не отмыться. Но и уйти от Энни он не может, даже не потому, что любит её — так же сильно, как Мэгз, и при этом совсем иначе. Нет, он не может уйти, потому что нужен ей. Особенно на этих Играх, когда она впервые менторствует. У неё подопечная — девчонка шестнадцати лет, способная и умная. Вот только наставница из Энни никакая: она теряет нить разговора, теряется в пространстве, смотрит в стену минутами напролёт, иногда тихо говорит что-то сама себе. Всё слишком напоминает ей её собственные Игры. Врачи Капитолия, лечившие её сразу после арены, сначала поставили диагноз ПТСР, осложнённый психозом. Лечили медикаментами и психотерапией (и Финник достал несколько толстых учебных пособий, касающихся этого — вдруг в дистрикте больше некому будет помочь Энни), ей стало немного лучше, дозы препаратов снизили в конце концов до полной отмены.       Во время Тура по Дистриктам, после известия о смерти матери и подруги, Энни вновь начала терять себя. Финник ещё мог поверить, что Ив решила умереть — наблюдать за Играми, в которых участвует лучшая подруга — почти сестра! — и возлюбленный — изощрённая пытка. А вот в то, что молодая здоровая женщина умерла от инфаркта, да ещё в тот же день, что Ив, уже не верилось. Это было вполне чёткое послание: святые, никого не убившие за всё время Игр, дорого платят за победу. Буквально всем, что имели. Финник тихо радуется, что он не святой: он убивал на арене, задумываясь лишь о том, как выглядит на экранах, он отдавал своё тело, как вещь, и поэтому всё ещё не потерял ни Мэгз, ни Энни.       После Тура симптомы вернулись в полной мере, несмотря на все старания Финника, который не отходил от Энни ни на шаг. Диагноз тогда пересмотрели, и к ПТСР добавили вялотекущую форму шизофрении под вопросом: в пользу этого диагноза было и то, что покойная бабушка Энни страдала галлюцинациями и вскоре после рождения дочери повесилась. Финник не мог понять, рад он или огорчён: неизлечимая болезнь, осложняющая жизнь — последнее, что нужно юной победительнице. Но это одновременно послужило Энни отличным щитом от того, во что превращалась жизнь Финника во время каждой поездки в Капитолий.       Очередной виток подбора лекарств и беседы с психотерапевтом постепенно улучшили ситуацию. Энни сейчас сидит на таблетках, но дома, в Четвёртом Дистрикте, спокойно жила без них.       Здесь ей плохо, и Финник делает всё, что может: становится ментором для обоих их трибутов, помогает Энни, застывающей посреди дороги, прикрывает своими шутками её неуместные смешки. Когда трибуты уходят на арену, он не даёт Энни смотреть Игры, а она и не рвётся. Это доломает её так, что Финнику, держащему её по ночам в своих объятиях вот уже год, потом не получится собрать осколки заново.       Они держат отношения в тайне, но Сноу о них наверняка знает. Старый змей знает обо всём, что творится в Панеме.       Внутри всё сжимается от мысли, что следующую ночь он проведёт не здесь, а в квартире богатого капитолийца. Финник уже был у него в прошлом году и смог тогда выбить у этого человека спонсорство для своего трибута. Попробует и в этот раз. О цене лучше не думать. Жизнь ребенка всё равно ценнее задницы Одэйра. Иногда он в это не верит. Зато жизни Мэгз и Энни перевешивают что угодно.       В Четвёртом Дистрикте им обоим спокойно. Энни почти не теряется, снова сама поддерживает порядок в своём доме и сразу говорит Финнику, когда её начинает что-то беспокоить. Он не хочет рассказывать ей, что послезавтра уезжает, но письмо от Сноу в кармане жжёт кожу через ткань. Выписать себе в Капитолий самого популярного победителя не так уж сложно, когда есть деньги и связи.       Финник всё чаще думает, что стоило умереть тогда на арене, а не втыкать свой трезубец в кого попало. Тогда всего этого не было бы. Потом он вспоминает об Энни и думает: «А смог ли бы другой ментор также, как он, найти спонсоров?» Уверенного ответа на вопрос нет ни у кого, но одно Финник точно знает: его подарки от спонсоров спасли жизнь Энни трижды. Он запрещает себе сожалеть о своей жизни.       — Энни, мне скоро нужно будет уехать, — говорит он. — Ненадолго, неделя-две.       Они сидят на диване в доме у Энни, и она плотно прижата к его боку. Неровный вздох предшествует шёпоту:       — В Капитолий?       Финник не находит в себе сил ответить ровно, поэтому только кивает. Он уверен, что выражение его лица не меняется, но Энни слишком хорошо его изучила, и её не обмануть. Финник думает, что Энни знает, что он делает во время любого своего визита в столицу. Энни может быть сколь угодно рассеянной и погружённой в себя, но она не глупая и не слепая и, что ещё важнее, словно настроена на волну Одэйра, подмечая, как меняется его ритм дыхания, интонации и движения. И она не может не видеть следы. Они есть не всегда, с капитолийками всё обычно и вовсе проходит гладко, со многими капитолийцами — тоже, но всюду есть исключения. Когда у партнёра нет выбора, с ним можно делать что угодно. Финнику просто выдают потом заживляющую мазь, хорошую, после неё даже шрамов не остается, вот только новая кожа всегда светлее старой, тронутой солнцем. Энни не может не видеть светлые полосы на его спине и ягодицах, круглые отметины ожогов на груди. Он чувствует, что она не хочет отпускать его. Она знает, что он не может отказаться. Он причиняет ей боль. Его выбор не велик: либо её их боль, либо смерть, и он каждый раз выбирает первое, охраняя её жизнь отчаянней, чем своё… своё что угодно.       Энни запускает руку в его волосы, мягко, словно боясь напугать. Она всегда так осторожна, что в горле встаёт ком, а на глаза набегают слёзы.       — Бронза и медь, — тихо говорит она, улыбаясь краями губ.       Финник смотрит на неё, в своей свободной ладони она держит собственную прядь волос, тёмно-рыжую, слегка идущую волной.       — Мы похожи, как бронза и медь.       — Наверное, — Финник улыбается, губы дрожат. — Ты чистый металл, я — сплав со всякой дрянью.       Он понимает, что сказал что-то не то, когда Энни сжимает губы, как от боли, прикрывает глаза и качает головой. В её молчании столько, что всех слов Панема не хватит. Она порывисто обнимает его, горячая, уверенная, прижимает его голову к своей груди, и он дышит ей в ключицу, всё-таки роняя слёзы. Ткань светлого платья намокает под его виском.       — Если нужно, ты можешь говорить со мной, — говорит она удивительно ровно, кончиками пальцев прочёсывая его волосы. — Ты не сделаешь хуже. Нам хуже уже некуда.       Из горла вылетает смешок — такой же неуместный, какие иногда издает Энни, и от этого он коротко смеётся снова. Да, они и вправду похожи: скоро чокнутся оба. Финник шмыгает носом, кивает, не отрывая головы от груди Энни, и устраивается удобнее.       Бормочет ей в шею: «Спасибо».       Выравнивает дыхание.       У них есть ещё завтрашний день. Короткая отсрочка от персонального ада.