ГЛАВА 4

      Его комната была погружена во мрак, когда он проснулся от оборота ключей в замочной скважине. Прозвучал последний, дверь открылась и почти сразу захлопнулась. Она имела обыкновение будить его перед тем, как сама уйдет (хотя делала это не всегда), а уходила она ровно в семь часов. После такого столь нерадостного пробуждения он еще несколько минут лежал, уставившись в темный потолок и борясь с нежеланием вылезать из теплой постели в холодную квартиру.       Но сегодня день был особенный: он поглядел немного на закрытую дверь в своей комнате, за которой собиралась на работу мать, мысленно проводил ее на долгие часы и снова закрыл глаза. Он и не думал о том, чтобы начать понемногу готовиться к учебному дню. Будильник он до этого предусмотрительно отключил, так что никто не мог ему помещать.       В следующий раз он проснулся в десять утра, тогда солнечный свет вовсю пробивался сквозь закрытые жалюзи. Поразительное совпадение: мало того что, что сегодня он решил устроить себе импровизированный выходной, так и солнце собиралось согревать его своими яркими лучами. Он встал с постели, посидел на самом ее краю недолго и встал. Во всей квартиры по-прежнему были опущены жалюзи: она уходила слишком рано, поэтому и поднимать их не стала. Он прошелся по пустынной квартире, заглянул во все помещения, поглядел по окнам и зашел на кухню. Взгляд упал на раковину: как всегда, она оставила посуду на него. Его это не слишком то и волновало, но воспринималось это так, будто она самая занятая и вечно опаздывает, а ему и спешить некуда. Делать было нечего, переучивать человека в таком возрасте было бесполезно, да и жаловаться ему было особо не на что.       С самого утра он решил, что, позавтракав, сразу же отправится к ней, и плевать, если ее там не будет. Но почему-то он продолжал верить, что сегодня, именно в это время она будет ждать его там. Однако только верить ему и оставалось. Связаться с ней он все рано никак не мог. Неспешно собравшись, он прихватил с собой некоторые вещи и вышел из дома. Сегодняшнее утро было поистине великолепным: ослепительное солнце не закрывало ни одно облако, а небо поражало своей синевой, морозный воздух пробирал до самых легких и неприятно покалывал кожу.       Он шагал по улицам, рассматривая все подряд, сегодня его даже посетила мысль взять с собой наушники, но он отказался от нее и оставил кейс дома. Не хотелось создавать у нее впечатление, будто общаться с ней интересно, почему-то наушники в присутствии другого человека, по его мнению, имели такой эффект. Он шел, освещаемый белыми лучами утреннего солнца, людей вокруг было немного, что делало его путь еще более прекрасным. В основном те, кого он встречал, были женщины с маленькими детьми или старики, редко он видел молодых людей или людей среднего возраста. И все же иногда посещало его чувство, будто он находится сейчас на улице незаконно, ведь должен был сидеть в это время на уроках, но это гадкое осознание быстро уходило, и к несу вновь возвращалась радость от свободного дня.       Скоро он должен был дойти до их места. Оно действительно стало «их». Снег ярко блестел и хрустел под его ботинками. Он скоро вновь увидит ее, и снова сердце начинало трепетать, сразу вспомнились ее объятия: теплые, неловкие и крепкие. Кажется, она была смущена. Как бы хотелось снова обнять ее, только в этот раз дольше не отпускать. Никогда не отпускать ее от себя. Чтобы быть только с ней. Иногда его собственная тяга к ней пугала его самого. Что означали эти чувства? Он теперь был зависим от нее? Не он ли говорил про силу одиночества? А сам бежал к девчонке, которую случайно заприметил на лавке центральной улицы. Ему это было уже безразлично, он цеплялся за нее как за последнюю надежду, как за единственный шанс жить. Если этот мир так не желал принимать его, то он назло ему, назло всем, будет рядом с ней. Лишь бы она сидела сейчас там. Когда он заворачивал по одной улице, его внимание вдруг привлекла стая грачей и ворон, их карканье раздавалось на несколько десятков метров повсюду. Две черные, словно смоль, птицы сцепились в отчаянной схватке. Он опасно клацали друг на друга клювами и пытались ущипнуть противника, их крылья были раздвинуты, а перья торчали во все стороны. Наверное, для этих двух грачей этот поединок имел жизненное значение, а ему он казался забавным. Так, может, и с его жизнью так? Пока он упивается своими страданиями, кто-то смотрит на все это как на банальные пустяки. Сможет ли он когда так же взглянуть на свою жизнь? Он улыбнулся, смотря на этих птиц, и прошел дальше. Ему не надо было подходить слишком близко, чтобы понять: она сидит там же, где всегда. Почти бегом он пустился к ней. -Ева! — закричал он. Она заметила, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой. Девушка помахала ему в ответ. -Ты сегодня слишком рано, — отметила она. -Д-да, у меня…выходной. -То есть ты не пошел в школу? -А ты сама там разве не должна быть? -Я не хожу в школу, — холодно ответила она. -Как это? -А вот так. Неважно. А тебя не будут что ли искать? -Меня…будут, наверное, — нехотя признался он. Телефон давно стоял на беззвучном режиме, — но меня сейчас это не волнует. -Вот как? И почему? -Не знаю, — наконец, когда он смотрел в небо, его встречала не туманная чернота, а ясная глубокая синева, — мне просто все это сейчас безразлично. -А как…твои родители отнесутся к твоему прогулу? Мама? — с осторожностью задала она вопрос. -Моя мать? — он усмехнулся, — ей будет все равно. Даже если ей об этом сообщат, он наверняка пропустит это мимо себя. На такие дела ей плевать. -То есть, и на тебя тоже? -На меня… — он задумался. Перед глазами появилась картинка матери, сидящей на диване и неспешно курящей, — думаю, что на меня нет. Она хоть и выглядит самым равнодушным человеком на свете, все же заботится обо мне. Просто эта забота не такая явная, как это бывает обычно.       Ему вспомнилось детство. Точнее, одно события из него. Когда-то давно она отчего-то осталась дома, а ему, ребенку, было трудно найти себе занятие. Гулять было не с кем, играть он не хотел, по телевизору не показывали ничего интересного. Он приставал к ней, доставая своим нытьем, все время жаловался, что ему слишком скучно. После долгого времени он вдруг сказал ей: -Да здесь вообще нечем заняться! Как тоскливо мы живем!       Эта фраза сработала на нее, как спусковой механизм. Она внезапно обратила на него внимание, отвлеклась от телепередачи, одарила его самым суровым взглядом, какой он только тогда помнил и ответила: -Ну-ка пойдем, — она схватила его за руку и почти силой подняла с дивана. Она на ходу схватила свою короткую коричневую куртку, маленькую черную сумку и ключи от машины.       Осознав, что они куда-то пойдут, мальчик тоже стал одеваться. Они настолько стремительно тогда проскочили подъезд, что он даже этого не запомнил, и почти сразу оказались на парковке, рядом с которой всегда, сколько он себя помнил, была небольшая рощица из низеньких елей. Вот только она и минуты не дала ему оглядеться вокруг и усадила в автомобиль на заднее сиденье.       Даже холод не так сильно пробрал его, а ведь то место славилось своими нещадными морозами. Он смотрел в окно из окна машины, любуясь деревьями и дорожками, устланными снегом, но чувство тревоги все еще не покидало его: резкость матери не сулила ничего хорошего. Тогда он уже понял, что как-то ее разозлил, вот только в этот раз она не как обычно в тот же момент отчитала его за проступок, а зачем-то решилась куда-то повезти. Она так же внезапно уселась за руль, и автомобиль сорвался с места. Ехала она опасно быстро, он то и дело поглядывал на ее спину и руки, вот только по ним невозможно было понять, о чем она тогда думала. Ему казалось, что она даже выплеснула свою злость на постового, который только после проверки документов отдал матери честь и поднял шлагбаум. За ним их ждал бескрайний мир. Для него неизведанный, полный опасностей и не желающий видеть такого, как он. За ним кончалась его беззаботная и безопасная жизнь. И словно это чувство неизвестности и чуждости передавалось через поля, которыми они были окружены, стоило проехать контрольно-пропускной пункт. Она остановилась перед разделением дороги направо и налево и, дождавшись нужного момента, круто завернула налево. Неслись они, безусловно, быстро, рев автомобиля закладывал ему уши, а холод, который пробивался из щелей оконных рам чувствовался на лице.       Поля окружали их со всех сторон. Белоснежные и бесконечные, они то вздымались выше, то вновь опускались, из-за чего издалека они выглядели как небольшие холмики. Деревья единицами прибивались у дороги, едва закрывая вид. Он смотрел с скучающим выражением лица на эту дальнюю белизну, ожидая очередной поездки, но она неожиданно стала сворачивать к обочине. Они оказались совершенно одни у края этой широкой дороги, а слева от них все так же белело поле, из которого редко проглядывали какие-то травинки. -Выходи, — строго сказала она и вышла сама. Он с растерянным видом подчинился и с трудом потянул за ручку автомобильной двери.       Выпрыгнув из машины, он последовал за ней, которая уже успела медленно спуститься с обрыва дороги к полю. Пришлось догонять ее. Она шла, не оборачиваясь на ребенка. Видимо, она хотела пройти чуть ли не до середины. Он все время оборачивался по сторонам, смотрел на бескрайние и далекие равнины, понимая, что на многие километры они абсолютно одиноки. А она все шла. Будучи ребенком он тогда уже изрядно устал догонять ее, ноги начинали ныть, а дыхание учащалось, она шла быстрее. Небо было затянуто серой пеленой и всего на несколько оттенков было темнее поля, по которому сейчас шли мать и сын. Он осознавал, в каком она настроении, а потому даже не задавал вопросов. Раньше она была намного строже, это сейчас она позволила себе отпускать с ним всякие шутки и теперь даже говорила теплые слова. Ему тогда казалось, что шли они долго, но останавливаться было нельзя. Его не покидало ощущение, что стоит ему хоть раз остановиться, и его больше никто и никогда не заберет с этого поля. К его большому счастью, через несколько минут она остановилась. Да так, что он едва не врезался ей в поясницу. Она стояла, подняв голову вверх. -Смотри, — говорила она, — смотри: на много-много километров от нас нет никого. Здесь так тихо….       Он повиновался и снова огляделся. Действительно округа была пустынна, лишь вдалеке парили птицы, а еще дальше проносились с ревом автомобили и прочий транспорт. Но здесь его сбивали с ног лишь порывы сильного ветра, для которых на таком просторном поле просто не было преград. И, что было неудивительно, мороз здесь был еще более сильным. Из-за того, что он так торопился догнать ее, он не замечал этого холода, но теперь, остановившись, наконец ощутил сполна. От холода у него начинали стучать зубы. -Смотри. И цени, в каком месте мы живем, — она тоже глядела куда-то в даль, где так же продолжались заснеженные поля, — здесь мы одни, нас не окружает суета, ты волен жить простой жизнью. Здесь тебя никто не обидит, потому что обидчика сразу узнают, здесь ты в безопасности. И в безопасности твоя мораль.       Он смотрел на нее неотрывно, будто она говорила самые важные слова в его маленькой жизни. В последствии он понял, что это действительно было так. Несмотря на то, что суть сказанного для ребенка была не совсем ясна, именно в тот миг он начал ценить. Ценить по-настоящему важные мгновения его жизни. Тогда ему думалось, что она говорила какие-то странные вещи, но пожив еще совсем немного, он их понял. И даже слишком хорошо. Видимо, она тоже тогда все осознавала. Неужели и она сейчас испытывает то же, что и он? Нет, это было исключено. Она была в разы сильнее его и преодолевала любые препятствия. Она не отдавала свое внимание этому. Но в тот день, в тот холодный мрачный зимний день, она показала ему счастье, которое надо было ценить и он, еще ребенком, уже осознал, насколько это было важно. Он понял, чем она наслаждается. И решил разделить этот момент вместе с ней. Сколько времени они тогда потратили на это, он не помнил, но еще долго любовались они тем, что многие просто упускали. -Эй! Эй! — она щелкнула пальцами у него перед носом, и он снова оказался на центральной улице под ярким утренним солнцем. -А? Извини… -О чем задумался? -Да так, ни о чем. Ты спрашивала о матери. Она не из тех, кто будет окружать любовью, но по-своему старается. Но не думаю, что мои прогулы ее как-то заинтересуют. -Вы же с ней не так часто общаетесь? -Можно сказать, мы вообще с ней практически не общаемся. Перекидываемся парой фраз и все. -Да? И почему же? -Мы слишком разные люди. Она не понимает меня, я не понимаю ее. -И только поэтому вы не можете общаться? -А разве это не достаточная причина? -Когда речь заходит о близких, то нет, — серьезно говорила она. -С ней…сложно. -Ну так и с тобой нелегко. -Трудно поспорить. -Попробуй найти с ней общий язык. Вас же наверняка что-то да связывает. На мой взгляд, ей будет приятно. Она поддержит беседу с тобой. -Сомневаюсь. Я думаю, ей нет дела до моей жизни, я есть — и все. -Она просто не знает, как подступиться к тебе. Была бы и рада общаться, да только боится что-то не так сделать, спросить, сказать… — пыталась донести до него девушка, и его не покидало чувство, что она всего на всего встала отчего-то на сторону его матери. -Это не та женщина, которая будет чего-то бояться, — возразил он. -Нет, это не так. Она ранимая девушка в глубине своей души. Просто у нее есть та же способность, что и у тебя: закрываться от мира на очень долгое время. -Все же я тебя не понимаю. Она не может бояться собственного сына. Ей не двадцать лет, чтоб она не знала, как заговорить со своим ребенком. -Так вот в двадцать лет с ним намного легче найти общие точки, нежели с тобой восемнадцатилетним — угрюмым и холодным. -Справедливости ради сказать улыбается она гораздо чаще меня, — признался он. Они шагали по каким-то неведомым маршрутам, а людей вокруг них становилось все меньше и меньше. От такого малого количества, от пустоты улиц захотелось провернуть что-то необычное: взять ее за руку и убежать куда-нибудь за город или просто подхватить ее за талию и закружить в танце. Однако это были все мечты, ведь танцевать он не умел, да и она была в таком непонятном расположении духа, что он ощущал, она не настроена ни к какому тактильному общению. Потому он молча слушал ее рассуждения и шел рядом с девушкой, и одно только это заставляло вновь и вновь проскальзывать улыбке на его лице. -Она не знает, как вести себя по-другому. Ее этому научила сама жизнь. И портить и так хлипкие мосты отношений с тобой она не может рискнуть. -Наверное…       Снова воспоминания из далекого детства одолели его. Она как и всегда собиралась на работу, он же наблюдал за всеми ее приготовлениями. Странно, но тогда она уходила не как обычно в семь утра или еще раньше, а ближе к двенадцати часам дня. Он сидел на краю ее двуспальной кровати, с любопытством разглядывая лицо матери, покрытое тональным кремом, ресницы, приукрашенные тушью, кофейного цвета тени. Она раскладывала вещи, которые собиралась надеть, на кровати. Все то позднее утро он ходил за матерью по пятам, это был своеобразный ритуал его проводов. Когда она уже стояла в коридоре перед зеркалом, покрывая губы блеском, от которого всегда пахло ягодами, он все так же глазел на нее. За окном разъяренно палило солнце, все еще лежал снег, иногда таявший под его лучами, а кошки гуляли сами по себе. Она должна была прямо сейчас уйти, а он, дождавшись определенного часа, побежал бы гулять с друзьями. Он засмотрелся на идеально лежащие темные волосы на голове матери и тогда вспомнил то, что должен был спросить: -Мам, а кем ты работаешь? — вопрос, который они разбирали в школе, и так как толком он объяснить не смог, надо было напрямую задать его матери.       Она оторвалась от созерцания собственного отражения в зеркале, от своих и так уже блестящих губ и посмотрела на сына. Тогда на ее лице появилась улыбка, которую он так любил. В этой улыбке, в отличие от обычных, он в тот момент увидел в ней искру настоящей материнской любви, которая в ней оживали крайне редко и которой было так мало. Но она была. -Мама заботится о том, чтобы ты был в безопасности.       Прошло почти десять лет с того дня, а он до сих пор помнил ее ответ. Приятное воспоминание, покрытое белизной, как тот снег, что лежал тогда за окном. -В любом случае, как бы она не отнеслась к моему выходному, я рад, что сегодня свободен. -Каждый день посещать такое место и правда тяжело. Как жаль, что не все люди способны это понять. -На самом деле, что я там есть, что меня нет, ничего не изменится. Нет различия в том, где ничего не делать, — дома или в школе. На уроках я в основном только сплю и слушаю музыку и не вижу в этом ничего плохого. Зачем только учителя и я тратим свое время столь напрасно? Оценки лишь фиктивная обязанность, хотя по сути своей они не несут никакой ценности. Мы дошли до такого времени, когда люди идут в образовательные учреждения не для того, чтобы действительно получать новые знания и познавать этот мир, а чтобы в конце девяти или одиннадцати классов получить бумажку в твердой обложке. До чего же они странные… -Все верно, — мягко согласилась она, — сколько же у тебя песен, раз это твой немногий способ скоротать время на всех этих уроках? -На самом деле не так много. У меня нет особых предпочтений в жанрах, и я слушаю все то, что случайно понравится. То, что заставляет вспомнить о чем-то, то, что пытается пробудить потерянные чувства… -Насколько я понимаю, большинство этих песен с грустным смыслом? — разговор у них был слишком тоскливый для такой красочной погоды. -Наверное я не всегда вслушиваюсь в их смысл, но могу догадаться по их инструментальной составляющей, что так оно и есть. Ведь по большей части я слушаю песни на иностранных языках. -Ты же сдаешь английский язык. Так неужели самому неинтересно перевести то, что слушаешь? -У меня просто нет сил на это. Музыка унылая — значит, ни о чем хорошем там речь не пойдет. И все. -Что, веселых совсем нет? -А отчего мне веселиться? Есть несколько более оживленных композиций, но… — он опустил голову, — я сижу на уроке, смотрю в окно на белые крыши и дороги, на голые ветви деревьев и пепельное небо, и разве хочется при этом слушать что-то веселое? -Да… Погода сильно влияет на человека. -Тут я немного лгу, потому что моя музыка наверняка бы не изменилась ни от какой погоды. Но так, ты права… -И дома ты тоже в наушниках? -Зачастую. Когда я сижу в своей комнате, то о моем существовании забывает весь мир… -Хотя ты мог бы запросто попытаться наладить отношения с близким тебе человеком. Он взглянул на нее с серьезным видом. -Я понимаю, что ты говоришь правильные вещи. Но все равно я не сделаю этого, я знаю. В глазах девушки вдруг засверкал насмешливый огонек, а на лице появилась улыбка. -Вот она вся суть человека! Понимать, что правильно, но все равно этого не делать. Он никогда не изменится… -Человек, увы, всегда будет находиться под влиянием своих чувств, что иногда лишает его здравого смысла, — рассуждал он. -Дело здесь не в здравом смысле, а в упрямстве, — с укором произнесла девушка. -Извини, что я такой упрямый человек, не поддающийся логике. -Ни один человек не поддается логике. Это так. Он находится в вечной власти своих чувств, правда. -Возможно, это не так уж плохо? -А, может, и наоборот, это хуже. Если бы людей не захлестывали постоянно те или иные эмоции, стали бы они вершить насилие, убивать, лгать? Мир без чувств был бы намного легче. И прекраснее. -Нет, — твердо ответил он, — без чувств его бы просто не существовало. Все это…не имеет значения без того, как ты к этому всему относишься. -А разве ты самых не являешься пленником собственных страданий? -Это так, но… -И не хотел бы от них избавиться? -А что останется от меня самого, если я освобожусь? Мне и заменить-то их нечем… -Подумать только! — воскликнула она, — человеку предлагают избавиться от страданий, а он отказывается. Люди действительно странные. Как тебя понять? -Это единственное, что у меня осталось, и нового никогда не появится. Я понял, что где бы я ни оказался, мне уже нигде не будет хорошо, как было там… Я больше не буду радоваться ни одному обществу, ни одному месту, потому что однажды уже видел лучшее. -Сейчас ты тоже ничему не рад? — спросила она с уверенной улыбкой и посмотрела ему в лицо. Он оглянулся вокруг: яркое солнце, искрящийся снег, почти пустые улицы и, главное, она. Теплая, милая и столь прекрасная. -Пожалуй, что и нет… -Вот видишь! Еще столько всего, что способно вновь заставить тебя почувствовать! — она говорила это с искренней радостью, но, возможно, и не подозревала, что на его ответ повлияла только она одна. -Не знаю… -«Люди любят рассуждать о счастье. Но никто не знает, что самое большое счастье — в понимании», — вдруг сказала она. -И чья же эта фраза? -Константина Паустовского, — важно объявила она. -Счастье — в понимании? Ты тоже так думаешь? -В понимании… Счастье ли, но, согласись, когда тебя понимают и разделяют с тобой, не становится ли тебе от этого хорошо? Не чувствуешь ли ты тепла? -Наверное, нет. -Уверен? Я вот тебя понимаю. И разве тебе не приятно от этого? -Все ты знаешь… — нехотя признал он, отведя взгляд в сторону. -Вот видишь! Значит, он был прав! -Понимание — это хорошо, но не в этом счастье. -Тогда в чем? -Кажется, мы уже об этом говорили. И я не знаю. -Ладно… Они умолкли, пока она снова не спросила: -А ты не должен ли готовиться к экзаменам? Вместо этого сейчас спокойно прогуливаешься по улицам? -А ты не должна? -Я нет. -Но…почему? -Не важно. И все же, почему не готовишься? -Да я только и этим в основном и занимаюсь. Больше дел у меня нет. Но, признаться, я этого не сильно хочу. -Не хочешь учиться? -А зачем? -Обычно, готовятся к экзаменам, чтобы поступить в университет, получить профессию, которую хочешь… -Я не знаю, куда буду поступать. -Не знаешь… И о карьере не думаешь? -Даже не представляю. -Принято считать, что это важно. Однако ты, судя по всему, так не думаешь, верно? -Я…не знаю, чего хочу. У меня нет ни единого желания. Никаких стремлений, целей, надежд и перспектив. -Ты боишься будущего? -Верно. Я не могу представить, что ждет меня впереди, — с прискорбным выражением лица признался он, — да что там. Я не знаю, как до сих пор живу. Я всего лишь существую день ото дня. Каждый день моей бессмысленной жизни… Зачем нужно такое существование, тем более мне, недовольному, обиженному на судьбу, я правда не знаю. Все это выглядит как чье-то наказание. Но за что… -Мне правда жаль тебя… — в какой-то момент ему показалось, что из ее глаз тотчас польются слезы. -Я сам виноват во всем. И в этой…бесцельности. -Не так! — громко возразила она, резко подняв к нему голову, — разве ты мог на это повлиять? В этом нет твоей вины! Никто не спрашивал твоего желания, не знал, что тебе будет хуже! — она почти прокричала эти отчаянные слова, которые когда-то давно таким же криком засели в его душе. Но с этого времени прошли многие годы, и он безнадежно запрятал их поглубже. -Однако теперь я не в силах что-либо изменить. Я же не буду вечно жаловаться на несправедливость. -И что же остается? -Молча смотреть. -Но разве это правильно? -Неправильно. Но бороться больше не за что, — не так. Это неправда. -Пожалуйста, не говори так, — слезно попросила она, — пожалуйста, не сдавайся. -Ты же сама не знаешь, что мне делать… -Но я хочу помочь! Пожалуйста, цени мое стремление! -Твое…стремление? — удивленно повторил он. -Да. Я хочу помочь тебе. Раз ты говоришь, что я для тебя… — это слово она не смогла сказать вслух, — пожалуйста, я хочу быть с тобой. -Но кто я для тебя? -Все. -Что? — поразился он. -Пускай и смысла у меня тоже нет. Но ты для меня все. -Н-не говори такие серьезные слова… — сердце так бешено застучало, что пульс отдавался в ушах. -Но это правда! — воскликнула девушка. -Но кто я…чтобы быть для тебя… -, теперь ему тоже стало трудно говорить что-то такое важное, — всем. -Я понимаю тебя. В то время как ты говоришь, что большинство нет. Неважно, каково мнение окружающих, оно ведь на то и чужое, чтобы его можно было проигнорировать, — она усмехнулась, — для меня ты совсем другой. -Ну если ты так думаешь…. -Да, ты прав. В мире так мало хорошего, и тот, кто утверждает тебе обратное, просто не видел дерьма в этой жизни. Но…я тебе нужна, — все же какая-то издевка сияла в ее черных глазах, когда они смотрели прямо в его, карие, — не так ли это? -Еще как… — ответил он самым искренним тоном, на который только был способен. -Есть! Ура! — она подпрыгнула, подняв руки вверх, — сказал правду! -Д-да чему ты радуешься? — смутился он. -Ты же сказал, как есть! Ура! -И что в этом такого? -Это, бесспорно, очень важно. И в первую очередь для тебя, — куда только пропала та расстроенная девушка, которая готова была разрыдаться прямо посреди улицы. -Важно для меня? -Конечно! Осознание того, что для тебя имеет значение. Нельзя с равнодушием смотреть на все вокруг. -Равнодушие… — вздохнул он и перевел взгляд на крыши домов, а затем и на голубое небо, — безразличие к этому миру. Говорят, в нем есть столько всего прекрасного, что невозможно относиться к нему равнодушно. Но какая мне разница до всего этого прекрасного, если я это не вижу? -Быть может, еще доведется увидеть? -С моими-то взглядами не думаю… -Даже не знаю, правилен ли такой пессимистичный подход или нет. Потому что когда люди уверяют, что все отлично, они по большей части себе врут. А я не люблю, когда люди себя обманывают. -Ты бы знала, как я хочу просто взять и уехать куда-нибудь далеко. Где меня никто не найдет. -А меня бы взял с собой? — игриво спросила она. -Еще бы. Иначе зачем мне туда ехать без тебя. -Вот как? И ты думаешь, там ты сможешь скрыться ото всех своих проблем? -Верно, что и так. Мне хотелось бы, чтобы так было. -И что же ты будешь делать? -Любоваться природой и, не замолкая, говорить с тобой. Мы будем смотреть на горы и равнины, причудливые здания и старинные замки, витрины магазинов и кафе. Как тебе? -Уже собрался меня куда-то увезти, — заботливо проговорила она, — так получи все те ресурсы, которые тебе необходимы для этого. Работай и копи на свой путь. -Тогда это уже все станет бессмысленно. Но не сейчас. -И чего же ты добьешься своим путешествием? -А для чего люди путешествуют? Чтобы находиться в вечном поиске? Наверное. Однако я хочу другого. Спокойствия. -Спокойствия? Как ты собираешься его достичь в совершенно разных местах? -Думаю, что именно так у меня и получится его достичь. -Если ты так думаешь, то, возможно, так оно и есть. Наверное, это хороший вариант для тебя. -Буду надеяться. Иначе просто не представляю, как жить дальше. -Для тебя ведь простого существования недостаточно, верно? -Да. Я не могу просто проживать день ото дня. -Как тебе будет угодно. А я…везде последую за тобой.       Вечером, однако, его ожидал неприятный разговор, который, видимо, невозможно было как-то избежать. Он в кои-то веки сидел напротив нее на кухне, и сегодня она от чего-то решила присоединиться к ужину. Горел яркий свет, он старался не поднимать на нее взгляда, она же сверлила его своими черными глазами, которые ему от нее не достались: его глаза сохранили мягкий шоколадный цвет. Он уплетал макароны с сыром, не сводя глаз с тарелки и иногда прислушивался к телевизору, что шумел в гостиной. Искренне он был рад, что она не курила в тот момент, пока он ел. Надо было побыстрее закончить с ужином и вернуться в свою комнату. Терпеть на себе этот пытливый взгляд было невыносимо. Она же ела неспешно, постоянно задумчиво поглядывая либо на стену, либо на него. -Как дела в школе? — именно этого вопроса он и ожидал, и увернуться от него сегодня никак бы не получилось. -Нормально. -Для меня это не ответ. -Это значит, что нет никаких изменений ни в лучшую, ни в худшую сторону. -А сегодня что было? — она осторожно подходила к главному вопросу сегодняшнего вечера, и эту тактику он слишком хорошо знал. Пусть она и была довольно простой, уйти от нее не было никакого шанса. -Две математики, русский тоже, обществознание, — на самом деле, он толком и не помнил, какие сегодня были предметы, и назвал те, что первыми пришли в голову. -И как все прошло? -Все как обычно. -Тебя не спрашивали? -Нет. Меня вообще редко спрашивают. -Как же тебя могли спросить, если тебя сегодня вообще там не было? — она вела диалог спокойно, но с постепенно нарастающим гневом. -Узнала, значит… -А ты думал, не узнаю? -Да по-другому и быть не могло. -И что ты скажешь в свое оправдание? -Ничего. -И что же ты делал? — настойчиво спросила она. -Спал. -Спал? Но…почему же ты у меня не отпросился? — теперь в ее голосе не было ни капли возмущения, она говорила даже как-то растерянно. -А ты бы отпустила? -Нет. -Тогда о чем разговор вообще? -О том, что у тебя скоро экзамены. И лучше не прогуливать. -Что такого в том, что я решил провести день дома? -Ничего. Но я не хочу, чтоб это превращалось в постоянную привычку. -Через полгода я навсегда забуду об этой школе, так какая разница, буду я прогуливать или нет? Я не стремлюсь быть лучшим и тем более не цепляюсь за хорошие отношения с кем-либо. Мне на них плевать. -Но ведь ты этого не делал? -Да. Верно. Не делал. И знаешь, отчего? Потому что в моей жизни нет ничего, кроме школы! — повысил тон он. -Хватит, — она вдруг вскочила из-за стола и ударила в него двумя кулаками, ее тонкие руки заметно напряглись и покрылись венами, — я не желаю ничего слушать. Ходить в школу — твоя обязанность. Я не ругаю тебя из-за одного раза, но учти: он был последний. Если это повторится, я не знаю, что я с тобой сделаю!       Она швырнула пустую тарелку в раковину и уверенно ушла с кухни. -Ты никогда не можешь нормально поговорить! Ты не хочешь со мной общаться! — крикнул он ей вслед. Она точно услышала, но отвечать как всегда не стала. Удивительно, что он быстро разозлился на нее, но так же внезапно и успокоился. Теперь он сидел один на кухне, как сильно любил так делать, и смотрел в пол. «Ну вот, поговорили», — подумал он, еще пару минут он посидел с кружкой зеленого чая, после встал и принялся отмывать грязную посуду. Их отношения были натянуты словно струны гитары, и при каждом таком диалоге они рвались снова и снова. Их приходилось перетягивать, но надолго их никогда не хватало. В конце концов оба выбирали одну и ту же тактику: бегство. А точнее, они замолкали и держали все, все свои чувства в себе. Так было легче и проще. Не надо было искать каких-то решений для разговора, и никого ничего не тревожило. По крайней мере, они всегда делали вид. Каждый скрывался как мог. И его это устраивало.

***

      Он сидел на диване гостиной, уперевшись спиной в его подлокотник, и вдумчиво глядел на полки и шкаф напротив него. Где-то за стеной, на кухне все кипело и шипело, порой он слышал удары ножа или шуршание упаковок. Там же работал телевизор, по которому транслировалась очередная бесполезная новогодняя программа с песнями о том, что «все будет хорошо». Что именно это «все» и будет ли оно вообще хорошим, не уточнялось. Жалюзи были опущены, но он знал: в черноте улиц по-прежнему горели фонари, и под ними сейчас проходили единицы людей. Ведь большинство хлопотали вокруг новогоднего стола или, как он, бездумно сидели на диване, а потому его еще больше тянуло выйти туда. Он представлял тишину на дорогах, и желание поскорее увидеть это своими глазами все возрастало. Шел четвертый день его свободной жизни, вот только они его не радовала, все внутри так и рвалось сбежать куда подальше. И сейчас ему предстояло самое трудное: пережить этот вечер.       К счастью, у него было убежище — его комната, на нее никто не смеет позариться, и скоро должно было прийти ее время. Он попеременно то разглядывал стол, который он несколько минут назад доволок до центра гостиной и где были аккуратно расставлены четыре пустые тарелки с золотым узором, похожим на стебли растений, столовые приборы, четыре бокала, салфетница и напитки, то переводил глаза на часы. Половина восьмого. Скоро должна была явиться. Он как мог успокаивал себя тем, что это надо просто пережить и надеялся, что она не останется ночевать. За весь сегодняшний день он уже раза три видел «иронию судьбы», и потому от телевизора его уже воротило. Еще больше раз он уже слушал музыку и принял спонтанное решение удалить все мобильные игры, так как везде все прошел. Дел практически не оставалось, идти и включать компьютер было уже бессмысленно. Он всего лишь сидел и ждал. Конца это дня. И этого года, хотя и понимал, что для него-то точно ничего не изменится. Сидеть на месте уже осточертело, от этого в голову пролезали не слишком благоприятные мысли. Он с трудом поднялся и заглянул на кухню. -Чем-то надо помочь? -Да, поставь, пожалуйста, еще вот эти тарелки и блюдца.       Он оглядел стол, за которым обычно в одиночестве ужинал: на нем сейчас покоились различные упаковки, банки, пакеты, остатки еды и прочее другое, что бы он не хотел созерцать. Следуя приказу матери, он взялся за тарелки с салатами и блюдца с оливками и маслинами. Их отношения за эти дни уже вернулись на круги своя, она не имела привычку долго злиться, предпочитала все предавать забытью, и оба делали вид, что ничего не произошло. Для него это было и лучше: он не мог бы вынести ее скривленное лицо, ее укоризненный взгляд на следующий день. Он никогда не был ярым сторонником справедливости и никогда не боролся за правду, но не понимал ее поведения, ведь вина в этой ситуации полностью лежала на ней.       К счастью его же, все осталось в прошлом, он спокойно расположил нужные тарелки на длинном столе в гостиной, немного поглядел на них и снова отправился в очередной раз бродить по квартире. Повсюду распространялся запах запеченной курицы, отчего он понемногу начинал чувствовать голод. Весь их дом был усеян блестящими предметами: мишурой, шарами, гирляндами, надписями, игрушками, бумажками. Как будто сама по себе в мысли лезла сцена: он в порыве страшного гнева срывает все это со стен и окон и яростно бросает на пол. Как жаль, что в жизни такого сделать нельзя было. Поэтому приходилось просто идти мимо. Он вновь взглянул на часы, висевшие в его комнате прямо напротив кровати. Семь пятьдесят. Оставалось совсем немного. -Марк! — она позвала его с кухни, он неспешно пошел на ее зов.       Снова он занимался расстановкой блюд, поправлял все, что только можно было поправить, пока время, будто издеваясь над ним, двигалось очень медленно. Он принялся вновь листать ленту социальных сетей, когда наконец раздался звонок в домофон, и мать побежала открывать дверь. Их гостья сравнительно быстро преодолела расстояние в девять этажей на лифте. Встреча с ней выдалась крайне неприятной: он вышел к ней в коридор с натянутой улыбкой, она крепко, даже слишком, обнимала его, все время хлопала по спине и в конце концов сунула ему в руку конверт с праздничным изображением, он нехотя забрал его и, отведя взгляд в сторону, ответил: -Спасибо. Я…верну долг. -Долг? — удивленно заморгала тетя, — ты смеешься? Это подарок, мне не нужно ничего возвращать! -И все же… -И слушать не хочу! — она небрежно помахала ему рукой и, почти на ходу раздевшись, прошла в гостиную. Она решила не наряжаться: темные джинсы и красный свитер, но они роскошно смотрелись на ее выдающейся фигуре, в этом она была совершенно не похожа на свою маленькую сестру. Женщина смотрела и, эффектно вильнув бедрами, обернулась: -Ну, чем помочь? -Да ни чем, в общем-то… — ответила мать, — ты присаживайся.       Спустя где-то полчаса к их скромной компании присоединилась еще и подруга матери. Все три женщины мирно беседовали, ели, поднимали бокалы и смеялись, он был абсолютно равнодушен к их беседе. Он уставился в свою тарелку с недоеденным оливье, остатками запеченной курицы и картофеля пюре. Есть больше не хотелось. Как и находиться тут. -Эй, Марк, а как у тебя дела в школе? — спросила подруга матери. -Ничего. Все нормально, — общение с ним было не самым приятным занятием, и даже несмотря на это они пытались с ним заговорить.       Он устало оглядывал праздничный стол, иногда смотрел на телевизор, он вещал очередную музыкальную программу, и все происходящее вокруг вызывало в нем все больше и больше неприязни. Бежать. Бежать и бежать. Единственное, чего он хотел: покинуть это застолье, покинуть дом, этот праздник, все это было ему не то что в тягость, он не мог этого перенести. Блеск мишуры, их разговоры, от всего уже было тошно, хотелось спокойной жизни без празднеств. Вот только они расходиться не собирались, и он это знал. Он глянул на часы: с того момента, как они втроем уселись за стол, прошел только час. Подперев голову рукой, он снова оглядел все помещение. Больше здесь оставаться он не мог. Мгновенно подскочив, он направился в свою комнату. -Ты куда? — окликнула его мать. -Мне надо прогуляться, — крикнул он уже из своей комнаты.       Наскоро собравшись, он уже натягивал обувь. Надо было быстрее с ней встретиться. Он понимал, что это было маловероятно, но изо всех сил верил, что их встреча произойдет, что она вновь окажется там, ведь она ему так нужна. Да, это было почти невозможно, но все же надежда жила в нем. Ей ведь тоже все это не по душе, она хочет сбежать. Они должны были встретиться, по крайней мере он в этом нуждался. Срочно нужно было увидеть ее. Иначе не пережить этот праздник. Из всех компаний на свете он бы предпочел только ее одну, проводил бы с ней часы своего времени, никуда не уходя. Быть с ней рядом. Видеть ее улыбку. Он быстро разобрался со всеми дверями, вылетел из подъезда и направился к ней. Пересекая пустынные улицы, он рвался к ней все быстрее и быстрее. Действительно вокруг не было почти ни одного человека, редко мог он встретить прохожего. Все замерло в ожидании следующего года. Только снег продолжал бесшумно ложиться на землю, все окружающее его сверкало из-за белого слоя. Оставалось совсем немного. Он так спешил, что едва не задыхался, даже снег не мог ему сейчас помешать. Скоро должны были показаться знакомые лавки. Работали единицы магазинов, вдали иногда слышались сигнальные гудки автомобилей. Совсем рядом. Пестрели витрины магазинов. А он почти бежал. И вот достиг своей цели. Уже издали он мог разглядеть ту самую лавку. Она там сидела. -Ева! — закричал он так громко, как только смог. За какое-то короткое время он быстро сократил расстояние между ними. -Ты что здесь забыл? — она явно была озадачена. -Тебя, — слегка улыбнулся он. -Разве ты не должен праздновать в кругу семьи? -Но ведь ты тоже здесь. -Верно. Потому что нужна тебе. -Все так… — признал он, и если раньше он делать этого не хотел, то теперь на его губах играла заботливая, даже виноватая улыбка. -Ну что, идем? Они двинулись меж домов, меж безлюдных улиц и одиноких дорог. Их путь сопровождал только падавший снег, да черное небо. Оно как всегда было затянуто тучами, но сейчас он на это внимание не обращал. -Извини, но я уже не мог там быть… -Понимаю. Это ничего. Она как всегда все понимала. Эта ее черта радовала, хотя, чего там скрывать, как и все в ней. -Ты разговаривал с матерью, — и снова это не вопрос, а утверждение. -Да, но… Мы снова не смогли нормально поговорить и поссорились. -Да. С тобой трудно иметь дело. -Прямо по сердцу… -Но это возможно. Она просто не хочет. Очень обидно за это. -Мне не слишком. Я уже привык к подобным отношениям, я не держу на нее обиды. -И что же, не хотел бы хоть что-то улучшить? -Думаю, что это слишком тяжело. Пусть останется как есть. -Если бы люди думали так на протяжении всей своей истории, то мы бы до сих пор жили в пещерах, — ответила она с сарказмом. -Благо мне не пришлось быть двигателем революции, поэтому человечество имело все шансы. -Увы, никто не сможет заставить человека наладить отношения, пока он сам того не захочет. Это твое дело. -Все верно… -И чем же ты сейчас занят? -Занят? Да ничем. Пытаюсь пережить каникулы Она любопытно поглазела на него, а потом рассмеялась. Звонким, но милым смехом. -Все-таки ты очень необычный человек. Пока другие наслаждаются отдыхом, ты пытаешься его перетерпеть. -Я не могу долго отдыхать. Во-первых, у меня нет никаких дел. А во-вторых, если я слишком долго остаюсь без какого-либо занятия, то в голову начинает лезть то, отчего и происходят все мои страдания. -Воспоминания? -Да. И, к сожалению, они не вызывают у меня приятных эмоций. -Говорят, со временем вспоминается только хорошее… -Но не говорят, какую боль приносит это хорошее. -Верно. Поэтому настоящее я теряю, будущего боюсь, а прошлым живу. Это все…грустно. -Что же ты тогда чувствуешь, смотря на имеющуюся действительность? Он посмотрел по сторонам: серые здания, белые фонари, туманное небо и грязные дороги. Падающий снег. -Я ощущаю себя как человек, который уже надел петлю на шею, но в самый важные момент веревка вдруг оборвалась. Его шейные позвонки не сломаны, но задохнуться он успел. Примерно так. Мне все это противно. -То есть ты сожалеешь? -Я смотрю на это, и вижу всю бессмысленность. Бессмысленность этого мира и этой жизни. Для меня. -А не ты ли говорил, что хочешь уехать далеко? И меня взять с собой? -Говорил, но…это лишь мечты. Пока вот это все, что перед нами. -А я уж думала, что ты решил жить ради нашего путешествия, — игриво обиженно сказала она. -Уже нашего? -А разве нет? -Я стал пессимистом, но ты каким-то неведомым образом помогаешь вернуть мне нотки оптимизма. Как это выходит? -М, даже не знаю. Радость заразительна? -Не сказал бы. Только с тобой. -Вот как? Это приятно… -Скажи, а ты на самом деле веришь в Бога? Она в задумчивости смотрела куда-то вдаль, даже, казалось, погрустнела, но все же ответила: -Конечно. Иначе зачем бы я повела тебя в церковь? -Чтобы…помочь. Сама так говорила! -Да, все верно. И потому что я верю. -Но…почему? -Почему… — повторила она, — я не знаю. -Это ты-то не знаешь? -Ну да. Иногда чтобы поверить необязательно нужно иметь какой-то весомый аргумент. -Но если бы Бог был…испытывали бы люди такие страдания? Происходили бы войны? Если бы Бог был…существовала бы бедность? Если бы Бог был…создал бы он человечество? Если бы Бог был…оказался бы я здесь? Она внимательно поглядела на него, затем ответила: -Не нам об этом рассуждать. Все-таки ты должен помнить о первородном грехе. И что мы сами во всем виноваты. -Странная это штука — ответственность. Коварная и поистине жестокая. -Именно так. Но мы ее никак не избежим. -Разве это справедливо? -Все несправедливо. Люди любят кричать о несправедливости, но когда дело доходит до них самих, то запросто пренебрегут всеми известными им правилами. Если это действительно им нужно. -Ты тоже? -Я, — она будто задумалась и все не смотрела на него, — нет. Наверное, это странно говорить, но мне нет никакой выгоды в лжи. Не борюсь за справедливость, но и не нарушаю ее. Скорее как… -Сторонний наблюдатель, — закончил он. -Верно. -Когда кому-то нужна будет помощь, я пройду мимо. Если кто-то будет рыдать, я проигнорирую. И все потому, что когда мне самому нужна будет поддержка, я не захочу ее ни от кого получать. -С равнодушием смотришь на этот мир. -Да, ведь его уже, к сожалению, не спасти. А попусту терять время я не хочу. Вся моя жизнь… — он вздохнул, теперь его взгляд тоже искал себе пристанище среди домов и улиц, дабы не встречаться с ней взглядом, — бесполезная трата времени. -По твоим словам можно сделать вывод, что остается только бежать. -Ну не бороться же. -Как знать. Быть может, когда-то борьба принесет тебе что-нибудь. -Когда-то… — высокомерно усмехнулся он, — какое же размытое понятие. -Возможно. Но надежда обычно умирает последней.       На ее губах была легкая улыбка. Она продолжала рассматривать улицы. Им навстречу шел мужчина в черной куртке, его руке были спрятаны в карманах, он сильно горбился, и казалось, вообще не замечал, куда идет. Он проследил за ним взглядом, пронаблюдал за ним, и стоило человеку исчезнуть из их поля зрения, как он с разочарованным вздохом сказал: -Как прекрасен наш мир, и как уродливы люди. -Кто-то же сказал, что его уже не спасти, — с задором ответила девушка. -Если бы говорим о мире, как об обществе людей, то да, не спасти. Ну а если рассуждать как о мире природы, то, безусловно, он прекрасен. -Вот как… -Да, и как печально, что я один из этих уродов. -Ты не урод. -И кто же я тогда? Такой же человек, как и все остальные, наношу такой же вред планете. Вот только в отличие от многих, я еще и само человеческое общество не переношу. Значит, я еще вреднее. -Я так не думаю… Если так рассуждать, то каждый человек ненужный. Никто… неидеален. -Может, и хорошо. Идеальное общество было бы отвратительно. -Ты так считаешь? -Разве человечество существует не для того, чтобы исправлять свои недостатки? Тогда бы жизнь вообще была бы не нужна. -Так ты говоришь, что она тебе и так не нужна. -Я — другое дело. Если люди более целеустремленные, чем я. -И ты их все так же ненавидишь. -Не ненавижу. Они меня просто…раздражают. Она немного помолчала, а затем сказала каким-то мечтательным тоном: -А ведь через несколько часов новый год… -Ну да, этого я и боюсь. Снова и снова. Из года в год. Одно и тоже. -Он не станет исключением? -Он будет еще хуже. -Отчего ты так уверен? -Просто…это знаю… -Не надо так, — немного неловкая пауза, — а ты не должен встретить его в кругу родных? -Я хочу встретить его с тобой.