Chapter 4: Love is a Smoke and is Made with the Fume of Sighs

Глава 4: Любовь — это дым, порожденный парами вздохов

***

— Тебе нужна дюжина? — Если тебя не затруднит, — Петра покрутила прядь светло-каштановых волос на пальце. — Да ничуть. И когда вы выезжаете? — Завтра после обеда. В два. — Так неожиданно! — Ага, но мы же Разведкорпус! Всегда готовы к следующей вылазке, — гордо выпрямилась она, стукнув кулаком правой руки по груди. Идеальный салют. Эмилия вздохнула с легкой улыбкой. — Без сомнения. Тогда сможешь заглянуть с утра пораньше? Скажем, в шесть? Глаза Петры округлились. — Но вы же открываетесь в девять? — Открываемся, но особый заказ требует особого подхода. А булочки с корицей — штука небыстрая, — постучала пальцем по прилавку Эмилия. — Так что, получится? Ещё один салют, и в этот раз поэнергичнее. — Так точно, мэм!

***

Субботнее утро подкралось незаметно. Эмилия проснулась до рассвета, чуть раньше четырех. Потянулась, свесив руки с кровати, нащупала на тумбочке очки в металлической оправе. Как только мир обрёл чёткость, она отбросила одеяло и заставила ноги коснуться пола. Приняв душ и переодевшись, она пошла на кухню за быстрым завтраком — два яйца с тостом и кружка крепкого кофе. Она листала старую кулинарную книгу отца — потрепанный блокнот с пятнами на полях, на вид самый обычный. Но на деле — целое сокровище. Там были все его лучшие рецепты, отточенные за жизнь. Уйдя на покой, он оставил её Эмилии, и та берегла книгу как зеницу ока. Конечно, она переписала всё в кожаный том, но это было не то. Крупный, размашистый почерк отца — часть волшебства, часть того, почему еда получалась такой вкусной. Каждое утро Эмилия перелистывала страницы, заучивая любимые рецепты, как ребёнок — сказку на ночь. Напоминание, почему она так любит пекарню. Хорошая еда сближает людей, учил отец. За одним приёмом пищи незнакомцы становились друзьями — и это могло изменить их жизни навсегда. Её отец, Элайя, был тихим человеком, часто впадавшим в тоску. В плохие дни — а их было немало — одеться или выйти из дома становилось непосильным, и когда он чувствовал себя слишком чувствительным и в то же время слишком онемевший для семьи, он общался через единственную страсть: выпечку. Эмилия с детства знала, что отец её любит, по сердечкам из рубленого шоколада в печенье или по брауни, чуть недопечённому — податливому, как она любила. Знала, когда он тонет в тоске, по тому, как рассыпались медовые коржи или не мазалась глазурь. Да, еда — это канат над пропастью, эмоциональная связь между тем, кто готовит, и тем, кто ест. Слова не нужны, когда чувства выражены через блюдо. Именно так Эмилия и любила. Сегодняшний заказ будет идеальным, пообещала она себе. Петру я не подведу.​

***

Булочки с корицей не значились в меню не просто так. Во-первых, корицу и другие специи можно было купить только за Стеной Сина — дважды в год Эмилия ездила за припасами. Во-вторых, и важнее для пекарши, они были хороши только горячими, в час после духовки, когда глазурь еще тает в складках. Остынут за день — магия пропадает. А делать несколько партий за день слишком долго. Другие пекарни гнались за прибылью от редких специй, жертвуя качеством, но Эмилия стояла на своем: только по спецзаказу. Петра Рал знала об этом тоже — или, по крайней мере, знал её отец. Мистер Рал был завсегдатаем со времён, когда родители Эмилии управляли пекарней, и часто брал дочь выбирать десерт. Петра была младше на два года, они ладили в детстве, но виделись реже после того, как Петра ушла в армию, а особенно — в Разведкорпус. Но в те моменты, которые им удавалось увидеть друг друга либо во время встреч на рынке, либо когда Петра проходила мимо пекарни, были одновременно ностальгическими и горьковатыми. Они говорили с неловкой теплотой, обе понимая: если бы их жизнь сложилась иначе, они двое были бы близки как сёстры. Или даже ближе — что-то совсем иное, но такое же светлое. Эмилия мечтала о том, чтобы эти события действительно произошли в реальности. Но в то же время она хотела забыть, защититься от того, что могло бы быть. Сложно, запутанно, противоречиво — три слова, от которых голова трещит. В шесть утра Эмилия уже час как месила тесто на булочки, что включало в себя ожидание, пока поднимется эластичная масса и нескольких раундов замешивания. Прозвучал мягкий стук в дверь. Стройная, но крепкая фигура Петры виднелась сквозь запотевшее от утреннего тумана стекло. Дождь уже был на подходе. — Ты пришла, — Эмилия распахнула дверь. — Я переживала. Не все справляются с таким ранним подъёмом. — У нас в корпусе подъёмы пораньше — норма. С моим капитаном практически невозможно, чтобы кто-то проспал, — хихикнула Петра по-девичьи, что плохо вязалось с образом солдата убивающего титанов. Она была одета в военную форму, за исключением УПМ, что делало ситуацию еще более неуместной. Они прошли назад на кухню. Туда допускались немногие, кроме остальных сотрудников, но для Петры делали исключение: в детстве она не раз пробиралась туда с Эмилией и давно привыкла к жаре и аромату масла. — Значит, вас отправляют в заброшенный замок посреди ничего до следующей вылазки? — Ага, в двух словах так. Ожидание иногда нервирует не хуже самой миссии, — потерла шею Петра. — Но капитан Леви никогда не выглядит обеспокоенным — это успокаивает. Так, я чувствую, что мы точно вернемся целыми, что, я знаю, наивно, но ничего не могу с собой поделать. — Капитан Леви? Маленький хмурый такой? Ты в его отряде? — А, да! Кажется, забыла сказать — мы давно не болтали. Он сам выбрал меня для его спецотряда. Это честь, — она опустила взгляд на руки, теребя большие пальцы, щёки слегка порозовели. — Погоди, ты его знаешь? — Ага, захаживает почти каждое воскресенье по вечерам, чтобы заниматься бумажной работой и заражать мой магазин своим отвратительным отношением, — хохотнула Эмилия. — Он хороший человек. Рада слышать, что и командир из него толковый. Эмилия начала раскатывать тесто на острове посреди кухни. — Я нее знала, что он тут частый гость. Мне всегда было интересно, куда он пропадает... Вы с ним... близки? — Паника в глазах Петры не укрылась. — Не волнуйся, Петра, мы едва знакомы. Плюс мне твой ухажер совсем неинтересен. — Он — он не ухажер! Не говори так вслух! — Щеки вспыхнули еще сильнее, румянец залил уши и шею. Эмилия не сдержала смеха. — Да-да, конечно, как ты скажешь, — поддразнила она, смазывая тесто корично-сахарной смесью и сворачивая рулетом. — Я серьезно! Нет! — Но ты бы хотела? — Она начала разрезать тесто на двенадцать равных частей и перекладывать их в форму для выпечки. Девушка накрыла форму влажной тканью и отставила на стол, чтобы тесто могло продолжать подниматься, при этом совершенно не обращая внимания на изумленную реакцию своей спутницы. — А? — Ты бы хотела, чтобы он был твоим парнем? — повторила Эмилия медленно, с ухмылкой. Петра уставилась в пол, шаркая ботинками по полу. После мучительно долгой минуты она ответила: — Нет, конечно. — Нет? Это твой финальный ответ? Петра твёрдо кивнула и Эмилия закатила свои глаза. — Не прикидывайся, Петра, это у тебя на лице написано. — Насколько Эмилия знала, Петра никогда не скрывала своих чувства — она свое носила сердце как знак отличия, как боевой орден, бросая вызов всему миру. Если ее что-то волновало, она, несомненно, высказывала все, что думала, самым изящным и в то же время прямым способом. Это была другая смелость, настолько чуждая пекарю, что ей часто было трудно понять, почему такие люди поступают именно так. Общение словами всегда было для Эмилии проблемой, навыком, который она постоянно пыталась улучшить. Ей было проще облачиться в броню безразличия или сарказма, чем прямо выразить свои эмоции. Даже после многих лет ведения собственного бизнеса, прямолинейность в высказываниях по-прежнему требовала постоянной практики. С сотрудниками это было проще, но когда дело касалось семьи? Друзей? Она вспомнила свой последний разговор с капитаном: Может, мне просто нравится ваше общество, сказала она ему. Ей потребовалось много практики, чтобы научиться говорить что-то настолько простое и искреннее кому-либо, не отступая сразу же и не отмахиваясь от сказанного, или не делая вид, что это ничего не значит. Однако она знала, что её опыт отличается от опыта Петры. Петра умела сшивать слова, словно шелк, прекрасный по своему замыслу и мягкий на ощупь, и именно это притягивало к ней окружающих. Но видеть, как она так растерялась, так не желая говорить о своих чувствах, было ещё менее понятно, хотя сама Эмилия понимала эту реакцию — просто Петра не была склонна так себя вести. Такое противоречие отталкивало. За окном начался легкий дождь, барабанивший по окнам и оставляющий на запотевшем стекле прозрачные следы. Петра ничего не сказала, поэтому Эмилия отправилась убирать свое рабочее место и готовиться к оставшейся части дня. Поначалу тишина была неловкой, что раздражало Эмилию, и она начала напевать старую колыбельную, чтобы успокоиться. Петра прислонилась к стойке, погруженная в размышления, но через некоторое время она тоже начала напевать. По отдельности ни один из них не умел петь, но вместе они компенсировали недостатки друг друга. Надо признать, звучало это совсем неплохо. — Обожала эту колыбельную, — сказала Петра, когда песня закончилась. — Ты пела её мне, когда мы были детьми, помнишь? Когда я расстраивалась и бежала к тебе, чтобы ты помогла мне избавиться от всех моих проблем. — Она издала короткий, прерывистый смешок, похожий на отрывистые ритмы пианино. Эмилия всегда умела погружаться в ритм Петры. — Твое пение всегда меня успокаивало, хотя твой голос звучит как голос кошки, застрявшей в мусорном ведре. Улыбка растянулась по лицу Эмилии так широко, что ей стало почти больно, когда она повернулась лицом к озорному взгляду Петры. — О, я прекрасно помню те дни. Тебе придется уточнить, о чем ты говоришь. Ты имеешь в виду все те истерики, которые ты устраивала, когда отец запрещал тебе есть сладости перед ужином? Или те времена, когда мальчики в школе прятали лягушек в твоей парте? — Хмпф! Петра возмущенно надула щеки и скрестила руки на груди. — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Эмилия хихикнула, прикрыв одной рукой свой рот. — Конечно, нет, как глупо с моей стороны было это перепутать. Тишина снова поглотила их, но на этот раз не было никакой неловкости. Наконец, Эмилия нарушила это спокойствие. — Ты влюблена в него, да? Петра не дала прямого ответа на вопрос сразу, а скорее уклонилась от него. — Знаешь... — начала она неуверенно, обдумывая слова. — Люди говорят о нем всякое, понимаешь? Что он храбрый, могучий герой, способный спасти все человечество, способный сразить любого титана на своём пути, убить сотни из них в одиночку. И они не ошибаются, думая так, но… — она замолчала, опираясь локтями на ровную поверхность острова. — Но он гораздо больше, чем это. В её голосе звучала нотка уныния, а взгляд был отстранённым, словно она смотрела на что-то слишком далекое, чтобы Эмилия могла это увидеть, но блеск в её глазах был нежным, ласковым. Тоскливым. Эмилия узнала этот взгляд, он был ей хорошо знаком. — Я не могу не думать, что он потрясающий, и, если честно, влюбиться в него было так же неизбежно, как восход солнца. Но… но иногда у меня возникает ощущение, что он думает, будто я люблю его за его репутацию героя, а не за его сострадание к нашим товарищам, за его неловкую манеру говорить, за то, как ему нужна идеально чистая комната, прежде чем он сможет даже подумать о том, чтобы сесть в нее, или даже за то, как он держит чашку… Но я не могу сказать ему об этом. Поэтому я стараюсь делать это тонко, как ты, и я встаю очень рано, чтобы заварить ему чай, я убираюсь без просьбы, и я всегда стараюсь спросить его, как у него дела, или могу ли я ещё чем-нибудь помочь. Я знаю, что он мне доверяет, и я благодарна. Но я не думаю… я просто не думаю, что он понимает… и я больше не знаю, что делать, вот что я пытаюсь сказать… — Понятно, — задумчиво сказала Эмилия. Она проверила сырые булочки с корицей в форме, которые как следует поднялись и были готовы к выпеканию. — Веришь или нет, но, кажется, я хоть немного понимаю, что ты чувствуешь. Как только форма оказалась в духовке и таймер был установлен, она повернулась к Петре и впервые с момента, как вошла в дверь, посмотрела ей прямо в глаза. — Поэтому ты их и заказала? Она вздохнула: — Я никогда не забуду, как ты и твой папа вкладывали все свои чувства в выпечку, как вы умели понимать друг друга, не говоря ни слова. И я готова попробовать что угодно. — И ты не можешь просто сказать ему об этом? — Конечно, нет! Он мой начальник. Одно дело, если он это заметит, но сказать это вслух… это совсем другое. Я не могу добиваться его расположения, всё должно быть наоборот, — она сделала паузу. — Я бы хотела, чтобы всё было по-другому, но я также не хочу, чтобы что-то менялось. Я хочу, чтобы он знал, что я чувствую, чтобы двигаться дальше, но я не хочу идти на компромисс со своей ролью в его жизни. Иногда мне кажется, что просто знать его достаточно, но в другие моменты я чувствую, что мое сердце вот-вот разорвётся от того, как далеко мы друг от друга. Это как будто меня разорвало пополам, почти как… — Противоречие? — Да! Именно так! Только оно живое, дышит мне в затылок, растет и извивается на каждом моем шагу. Я измотана, но никогда не чувствовала себя такой живой. Я чувствую себя легче воздуха, но при этом меня словно тянет за собой якорь. Как возможно испытывать столько противоположностей одновременно? Это вообще нормально? — Она потерла уголки глаз рукавом, которые к этому моменту заметно покраснели. Эмилия улыбнулась, искренне улыбнулась, и чувство, что она наконец-то, наконец-то поняла свою подругу детства и нашла с ней общий язык так, как никогда раньше, наполнило ее всепоглощающим, заразительным теплом. — Как по мне, ты выглядишь вполне нормально.

***

— Дождь прекратился, — заметила Петра час спустя, держа в руке коробку с едой на вынос. — Теперь будет легче доехать до базы. — Да, — это все, что смогла ответить Эмилия. Время пролетело слишком быстро, и теперь от внезапного расставания у неё онемели конечности. — Не забывай, что их нужно съесть, пока они ещё тёплые. Я бы сказала, в течение часа. — Хорошо! Команда скоро соберется, чтобы подготовить лошадей, так что я отдам им это тогда, — она посмотрела на коробку и крепче сжала ее. — Я решила, что скажу ему. — Что? — Как миссия завершится, конечно. Я думаю, что расскажу капитану Леви о своих чувствах. Хотя, возможно, в итоге мне откажут, но… он всегда говорит нам принимать решения, о которых мы не пожалеем.   Что-то неприятное в животе у Эмилии сжалось в твердый узел. — О, Петра, я так рада за тебя... Тебе пойдет на пользу, если ты все это выскажешь. — Будем надеяться. По крайней мере, я буду знать, понимаешь? Спасибо тебе за это, Эм, — сказала она, указывая на коробку. — И спасибо, что выслушала. — В любое время. Для тебя, в любое время, — сказала Эмилия, и каждое её слово было искренним.    Петра наклонилась, чтобы обнять Эмилию, и сколько бы лет ни прошло, она никогда не забудет, какими сильными были ее руки, как крепко ее мышцы обнимали, несмотря на ее миниатюрную фигуру, и даже как пахли ее волосы свежей лавандой и ванилью. Эмилия хранила эти воспоминания в надежном месте, где они никогда не будут забыты.  — Ты вернешься? — спросила Эмилия, торопливо подбирая слова, прежде чем тревога одолела ее и заставила замолчать. — После того, как ты ему расскажешь, ты вернешься? Я… я бы очень хотела услышать, как все прошло.     Улыбка Петры сияла, в десять раз озаряемая лучами утреннего солнца, заливавшего комнату, и пекарша не мог не подумать, что капитан Леви просто не может не быть уже без ума от нее. — Конечно, я вернусь, — сказала она, наполовину выходя за дверь. — Подожди, ты скоро снова меня увидишь. А когда вернешься, ты научишь меня делать их самой. — Она подняла коробку, а затем опустила ее обратно к себе, и вместе с этим в ее движениях сменялись надежда и тревога. — Договорились. Эмилия наблюдала, как ее подруга удалялась все дальше и дальше, исчезая в направлении восходящего солнца, пока единственным, что осталось в поле зрения, не стали крылья свободы на её спине.