Глава 5

Голодающая армия как ни странно хуже, чем ее отсутствие. Еда, или скорее ее недостаток, была движущей силой третьего корпуса. Французы шли в город под названием Италика из-за еды. С той же целью Жак вел часть своей роты в деревню под названием Кода в поисках еды. Это была вторая группа фуражировки, к которой Жак присоединился с момента прибытия в этот мир, но это была первая, которую он возглавлял. В его старой роте сержант Леветт делегировал эту жизненно важную обязанность таким, как капрал Боннот, но Жак не был своим старым сержантом, и он решил быть примером для своей роты. Это звучало хорошо в его мыслях когда Жак, вызвался добровольцем. Теперь он понял, что не знает, что делать. Быть во главе тяжело. Жаку нужно было сделать десятки выборов, с десятками способов все испортить. У него было достаточно времени, чтобы обдумать все варианты, пока они шли к деревне. Задача убедить местных крестьян отдать свои запасы продовольствия было отнюдь нетривиальной. Они усердно трудились, чтобы обеспечить себя пропитанием и выплатить налоги, но мало кто из них хотел отдавать еду находящейся рядом армии. В результате местные жители зачастую не хотели просто так отдавать армии плоды своего труда. Их приходилось принуждать. Как Жак считал, у него было два варианта развития событий. Первый был простым и понятным. Насилие. Люди Жака были хорошо вооружены и могли легко заставить крестьян отдать припасы под дулом мушкета. Это был излюбленный метод добывания продовольствия капрала Боннота. Вдобавок к этому, это почти гарантированно вызвало бы у местных презрение к французским солдатам, а слишком частое применение силовых методов могло привести к восстанию. Насилие было полезным, но его стоило применять умеренно. В качестве альтернативы Жак мог попытаться купить еду у крестьян. Это бы сделало население счастливее, но было бы менее эффективно, чем просто заставить их поставлять припасы. Местные будут поставлять только то, что, на их взгляд, было необходимым минимумом, а его могло быть недостаточно для удовлетворения потребностей третьего корпуса. Кроме того, Жаку требовалось возможность коммуникации с местными жителями. По всему корпусу распространился слух, что немецкий язык, по-видимому, был общепринятым в некоторых деревнях. Жак хоть и с натугой, но говорил по-немецки, однако не было никакой гарантии, что на нем могли говорить деревенские с которыми они встретятся. Почему я главный? — уже в сотый раз за день подумал он. Жак раньше завидовал своим начальникам, которым не приходилось рыть отхожие места или стоять в карауле, и которые всегда получали все необходимое, в то время как рядовым приходилось довольствоваться малым. Теперь он бы все отдал за то, чтобы сержантом стал кто-то другой. Сначала попытаюсь купить припасы. — решил Жак. От попытки он ничего не потеряет, к тому же, если возникнет необходимость, всегда можно прибегнуть к насилию. Вот и все. Решение принято. Теперь оставалось только найти деревню. Отряд Жака, назначенный собрать продовольствие, прошел еще несколько миль. Это время дало Жаку усомниться и пересмотреть свое решение еще несколько десятков раз, его охватило чувство страха. Что, если вражеские солдаты поджидают нас в засаде? Что, если они испортят припасы? Может быть, нам стоит идти туда со штыками наперевес? Неужели мы идем прямо в ловушку? Как... Жак глубоко вздохнул. Паника ни к чему хорошему не приведет. Ему просто нужно придерживаться своего решения и побыстрее покончить с этим. Страх постепенно рассеялся. — Сержант! — позвал его Видаль. Жак был рад возможности отвлечься и посмотрел на Видаль. — В чем дело, капрал? Видаль указал на точку в небе: — Дым, сержант. Там, куда указал Видаль, действительно был дым. Это была не белая полоса, как от костра или трубы, а черный столб дыма, сигнализирующий о чем-то гораздо более серьезном. Горело что-то большое. Что-бы не пылало, весь обзор заслонял участок леса. Жак поджал губы. Случилось что-то плохое и его людям нужно было быть рядом, чтобы понять, что именно. — Вперед! — крикнул он своему отряду. — Быстрее! Колонна фуражиров тут же сменила темп. Их размеренный марш сменился бегом трусцой. Некоторые выругались из-за резкой смены темпа, но Жак не обратил на них внимания. Им нужно было идти быстрее. С ускорением они преодолели участок леса за считанные минуты. Жак первым прорвался вперед и несколько других выбежали за ним. Он был готов увидеть отряд солдат в разгаре атаки, поэтому держал мушкет наготове. Вместо этого он увидел нечто, очень сильно напоминавшее о России. «Деревня» Кода была разрушена до основания. От неё слишком мало что осталось, чтобы её можно было продолжать называть деревней. Быстрое продвижение отряда прекратилось в мгновение ока. Они шли молча, осматривая остатки деревни, в которой рассчитывали найти припасы. Деревянные дома с соломенными крышами превратились в пепел, и кое-где еще тлели угли, поднимая черный дым, от которого у людей начался приступ кашля. Почти все, что могло воспламениться, обратилось в пепел. Жак краем глаза заметил первое тело, обугленное и изуродованное пламенем, свернувшееся в комок посреди того, что было зернохранилищем. Только череп выдавал в нем нечто когда-то бывшее человеком. Следующим был труп покрытый багрянцем, уцелевший от огня, но распотрошенный копьями. Возле него лежал мужской труп с дубинкой в руке, из спины которого торчала стрела. Они нашли еще десятки трупов, одни из которых были убиты огнем, другие - оружием. Жак вздрогнул и понял, что там были и женщины. Некоторые, превратившиеся в обугленные от огня фигуры, были неотличимы от мужчин. Другие же сохранили свои характеристики, будучи убитыми копьями и мечами. Это продолжалось, продолжалось и продолжалось. Жаку хотелось кричать, плакать или просто кого-нибудь ударить, но он старался оставаться непреклонным. Сержант - пример для солдат, — повторял он про себя. — Сержант не показывает своих мыслей. Остальные отреагировали по-разному. Капрал Астье, шедший позади него, словно был высечен из камня, настолько незначительной была его реакция, но глаза Видаля были расширены до размеров блюдец. Мальчик колебался, когда они нашли первое тело, и с каждым новым он все сильнее прижимался к Жаку. Он протянул руку и неуверенно нащепал руку Видаля. Мальчик крепко сжал её, прежде чем отпустить. Жак был уверен, что этот жест не подобает сержанту, но он не мог заставить себя беспокоиться об этом. — Сержант. — прошептал Видаль. — Да? — Я не хочу... Я имею в виду, если... Могу ли я попросить вас об одолжении? — Одолжении? Видаль прижался к нему крепче и его лицо вдруг помрачнело. — Если я когда-нибудь пострадаю... или буду тяжело ранен... — Даже не начинай. — отрезал Жак. — Размышления о подобных вещах никогда не приводят к чему-либо хорошему. — Это важно, — настаивал Видаль. — Если... подобное когда-нибудь произойдет, можете ли вы мне кое-что пообещать? — Смотря что. — Не ведите меня к хирургу, — умолял Видаль. — Позаботьтесь обо мне сами или найдите того, кому доверяете. Не позволяйте им разрезать меня на части. — Даже если это выбор между ампутацией и смертью... — начал Жак. — Я предпочту умереть. — тут же сказал он. — Пообещайте мне. Жак на мгновение замешкался, а затем кивнул. — Обещаю. Но постарайся вообще не раниться. Видаль кивнул и отошел от Жака. Группа сбора фуража продолжала продвигаться через деревню. Они обнаружили деревенскую площадь - небольшую площадку, окруженную сгоревшими домами, с колодцем в центре. Там было еще больше тел. В колодце был разлагающийся труп. Это, — как понял для себя Жак. — хуже, чем в России. Там тоже жгли поля и палили деревни, но русские крестьяне делали это добровольно. Все, чтобы лишить французов поставок. Русские массово покидали свои дома, чтобы остановить продвижение Наполеона. Это было не тоже самое. Это было сделано не по собственной воле. Эти люди не сжигали свои деревни, как русские. Этих людей вырезали. Здесь негде было добывать продовольствие, и Жак подозревал, что это было сделано намеренно. Император Молт не мог защитить деревню, и поэтому решил её уничтожить. Тем самым он лишил третий корпус возможности добывать провиант. Он выжигал землю. Жак уже собирался приказать отряду уходить, когда услышал тихий, мучительный стон. Сначала он подумал, что его издал кто-то из отряда, но затем послышалось бормотание на местном языке. Он замер подняв руку, останавливая остальных. — В чем дело, сержант? — спросил один из них, которого, как почти наверняка знал Жак, звали Лоран. — Я что-то слышал, — сказал Жак. — Здесь кто-то живой. — Вы уверены? — спросил другой. Астье заговорил. — Я тоже слышал, — он указал. — вон там. — Идем. — приказал Жак. — Надо найти кого сможем. Они пошли в направлении звука, мимо сгоревших домов и остатков строений. Повсюду лежали трупы, одни обугленные, другие окровавленные. Жаку приходилось заставлять себя оглядываться, высматривая хоть какое-то движение. Лоран выкрикнул приветствие на местном, некоторые мужчины уже понимали некоторые обрывки языка, однако ответа не последовало. Затем Жак уловил какое-то движение и указал пальцем. — Там! Там стояла сломанная повозка, доверху набитая книгами. Под ней лежал некто - миниатюрная фигура с ярко-синими волосами. Жак передал мушкет Астье и подошел, стараясь выглядеть безобидно. — Привет? — спросил он сначала по-французски, а затем повторив по-немецки. Фигура слегка приподняла голову, и Жак увидел, что это была девочка. — Ты говоришь по-немецки? — спросил Жак ломая голову, как его называют местные. — Ты говоришь на языке Эльбы? — Да... — её голос был тонким и хриплым как у призрака. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Жака, а затем она снова опустила голову на землю. Жак прикусил губу. — Видаль, помоги мне вытащить её оттуда. Они подошли к повозке. У неё была сломана ось, а лошадей нигде не было видно. Девушка, вероятно спряталась там, когда произошло нападение. — Будь осторожен, — сказал Жак. — она может быть ранена. Они вытащили девочку из-под повозки. Глаза были закрыты, но Жак слышал её слабое дыхание. Он поднял девочку на руки. — Что нам с ней делать? — спросил Видаль. Это заставило Жака остановиться. При обычных обстоятельствах он бы отправил её к объездчикам, но у третьего корпуса объездчиков не было, по крайней мере, с момента отступления из Смоленска. — Надо её оставить, — проворчал Астье. — Дадим ей немного еды, а после пусть идет своей дорогой. — Ей некуда идти. —возразил Видаль. Астье пожал плечами. — Это не наша проблема. Видаль промолчал. — Мы отвезем её обратно в лагерь. — заявил Жак. — Она может остаться в моей палатке, пока мы не найдем для нее пристанище. — А потом? — А потом... — вздохнул Жак. — я что-нибудь придумаю.

***

— Сгорели? — у Нея перехватило дыхание. — Все? Ней сидел в своей палатке, разглядывая карту континента, который, как он теперь знал, назывался Фалмарт. Минуло два дня с начала похода в Италику и корпус разбил лагерь на ночь. Он разослал фуражиров, чтобы раздобыть у местных побольше провизии. — Да, сэр. — со вздохом подтвердил Курбе. — Наши отряды фуражиров сообщают, что противник предпочел сжечь свои поля и деревни, чем отдать их нам. Насколько я могу судить, это сделали некоторые из тех, кому удалось бежать после нашего сражения с легатом Тиберием. — И делая это, они лишают нас припасов. — Да, сэр. — ответил Курбе и быстро добавил: — У нас хватит еды еще на четыре дня. На восемь дней, если мы будем тщательно ее распределять. И больше, если мы перестанем кормить наших пленных. Ней взглянул на карту. Они были в ста пятидесяти милях от Италики. Если они продолжат идти с той же скоростью - пятнадцать миль в день - то к моменту осады у них закончится еда, и они будут голодать. Он не мог не кормить пленных. Они были разменной монетой, инструментом для переговоров после взятия Италики. Жестокое обращение с ними только ухудшит их положение. Его руки сжались в кулаки. — Генерал Курбе, — сказал Ней, все еще глядя на карту. — В футляре у ваших ног есть маленькая бутылочка. Не будете ли вы так любезны передать ее мне? Курбе наклонился и вытащил бутылку. Она была изящно сделана из тонкого стекла и содержала кристально чистую жидкость. Ней взял бутылку, откупорил пробку и сделал глубокий вдох. — Это из царского дворца в Москве. — объяснил он. — Мне сказали, отличная водка. Я собирался привезти ее домой в подарок жене. — Он поднес бутылку к губам, отпил немного и поморщился. — Я никогда не любил подобные напитки, но подумал, что это будет отличный сувенир. Затем, быстро, как змея, Ней повернулся и швырнул бутылку из палатки. Она ударилась обо что-то твердое с приятным хрустом, разбросав в воздухе осколки стекла. Глаза Нея горели. Губы его скривились в усмешке. — В пекло все это! — выплюнул он. — Я должен был это предвидеть! Мне следовало извлечь урок из русской кампании! Грёбаный идиот! — Сэр... — осторожно произнес Курбе. — Абсолютно то же самое произошло в России! Как глупо! Как я мог быть так слеп?! Я так ничему и не научился! — Сэр! — рявкнул Курбе. Ней моргнул. Ярость охватившая его, утихла, сменившись удивлением. Удивление в свою очередь, угасло, сменившись тревогой. — У нас восемь дней, сэр. Как вы хотите их использовать? Ней вздохнул и тут же пожалел о своей вспышке. Скулеж и нытье ничем не помогут. Сотни мыслей пронеслись в его голове, и он начал продумывать план. — Мы можем совершить форсированный марш отсюда до Италики. Двадцать пять миль в день - это максимум, больше мы не сможем пройти, и мы понесем слишком много потерь от дезертирства и истощения. Таким образом, мы доберемся до Италики за шесть дней. Курбе кивнул. — Тогда у нас будет два дня, чтобы взять Италику. — Мы может потратить день на бомбардировку стен и дать время солдатам на отдых. — размышлял Ней, а его тревога рассеивалась. — В Италике будут средневековые стены, рассчитанные в лучшем случае на защиту от катапульты. Они будут тонкими и не смогут противостоять пушкам. Нам понадобиться всего один день, чтобы пробить в стенах одну брешь. Возможно, нам повезет, и мы пробьем две. — А затем? — Затем, — Ней глубоко вздохнул. — мы прорвемся через пролом и будем молиться Богу о победе. — Это будет стоить жизней. — заявил Курбе. Ней это понимал, но у него не было других вариантов. Им нужно в кратчайшие сроки взять город, и это был их единственный способ выжить. Иначе его люди умрут от голода. В Италике было все необходимое, им оставалось только захватить город. — Составьте новый приказ о марше и начните распределять припасы. Нам предстоит пройти шесть дней тяжелого марша.

***

Двадцать пять миль в день. Капитан Курбис с невероятной легкостью назвал эту цифру, когда докладывал Жаку. Приказ пришел прямо от маршала Нея: корпус должен был увеличить скорость марша с пятнадцати миль до двадцати пяти. Конечно, — подумал с горечью Жак. — Курбису и Нею было легко говорить. Они были офицерами. Они могли ездить верхом. Маршировать приходилось не им. Для рядовых солдат новый темп марша стал настоящим испытанием. Дело было даже не в том, что каждый день им приходилось проходить все большее расстояние. До сражений они проходили по двадцать миль в день, и это было не так уж и плохо. Настоящая проблема заключалась в том, что они проходили по двадцать пять миль в день, получая половинный паёк. Приказы не казались такими уж и ужасными, но после пяти дней марша Жак мог с уверенностью сказать, что возненавидел их всем своим существом. Маршал Ней в своей безграничной мудрости одновременно увеличил скорость их марша и вдвое сократил ежедневные порции. Это был ад. Самый настоящий ад. Будь прокляты все офицеры, которые улыбались и кивали, когда маршал составлял план. Будь они все прокляты. Это стало его мантрой, которую он повторял на каждому шагу по дороге, каждый раз, когда в животе урчало. Будь они все прокляты. Ноги горели от марша. Желудок требовал еды. Руки хотели выронить мушкет. Бывали моменты, когда Жак задумывался, не умер ли он. Возможно, они не выиграли битву. Возможно, его убили, и он попал в ад за свои грехи. Это было бы достойным наказанием. — думал он. За всех тех кого он убил. Людей, которых он не смог спасти. Девушка в Москве. Но такие моменты случались редко, и большую часть времени его взгляд был прикован к земле под ним. Каждый камень на дороге мог подвернуть лодыжку, любая неровность могла отправить его лицом вниз. Первый день выдался тяжелым. Люди падали как мухи, не в силах выдержать столь долгий марш с таким скудным запасом еды. Тех, кто был ранен, погрузили в повозки с припасами, а тех, кто здоров, сержанты заставили продолжать марш. Жаку пришлось грозить им плетью, если они не хотели продолжать движение. Второй день был еще хуже. У всех все болело, а последствия ограничения половинным пайком значительно их ослабило. Каждая миля казалась десятью, и из-за этого к концу дня ноги Жака были совершенно онемевшими. Люди падали на каждом шагу. К третьему дню только самые сильные могли продолжать путь. Из семидесяти шести человек в роте Жака тридцать выбыли от истощения. Особо передохнуть им не дали. Вместо этого им разрешили отдохнуть у дороги, а затем заставили идти всю ночь, чтобы догнать остальной корпус. На четвертый день практически все открыто заговорили о дезертирстве. У него не хватило духу произносить вдохновляющие речи, как раньше, поэтому Жак попытался пресечь это угрозами наказания. Вскоре это оказалось бессмысленным. Как же он собирался наказать всю роту? Конечно же он не мог, поэтому угрозы остались без внимания. Утро пятого дня началось с казни. Ночью пятеро солдат пытались дезертировать из корпуса, но были пойманы кавалерией полковника Феро. Маршал Ней хотел сделать из них пример и поэтому ходатайство о военном трибунале было отклонено. Солдат расстреляли перед всем корпусом. Когда марш возобновился, разговоры о дезертирстве утихли. Шел шестой день и Жак начал задумываться о том, что смерть не так уж и страшна. Он был совершено обессилен. Он едва мог переставлять ноги. Ему приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы не выронить мушкет. Будь все они прокляты. — снова и снова повторял он про себя. — Будь все они прокляты. По крайней мере, с девочкой все было в порядке. Девушка из Коды которую они спасли, все еще крепко спала, поэтому Жак передал её интенданту на время марша. Тот неодобрительно смотрел на него, когда он ее отдавал, но с готовностью принял и согласился о ней позаботиться. Вероятно, она была скрыта в повозках с припасами среди кучки раненых. Она не проходила через те же страдания, что и он. Жак изо всех сил старался держать глаза открытыми. Это было трудно, словно к ним прикрепили груз. Разные чувства боролись внутри него. Голод требовал поиска еды, но усталость требовала немедленного сна. И то, и другое истощало его силу воли, словно крысы, поедающие буханку хлеба. Мысль о хлебе разжигала в нем голод. Будь они все прокляты. Он споткнулся и резко распахнул глаза. Жак даже не заметил, что закрыл их. Его люди вокруг него, чувствовали себя не лучше. Ему хотелось остановиться. Дать им передышку. Минутку отдохнуть. Конечно он не мог это сделать; это было бы нарушением приказа маршала Нея. За это его могли понизить в должности. Звучало не так уж и плохо. А еще его могли казнить. Смерть казалась возможностью отдохнуть. Его тело протестовало, когда он заставлял его двигаться. Будь они все прокляты. День тянулся бесконечно. Было жарко. Жара осложняла марш. При отступлении из Москвы, по крайней мере, было холодно. Холод отвлекал его от мыслей о еде и усталости. Жара же на это не годилась. Она лишь делала эти проблемы еще более явными. Колонне предстояло подняться на гребень. Он был не очень высоким. Жак бегал по таким холмам в детстве. Но взбираться на него в таких условиях было адом. Нет. Хуже ада. Существует ли вообще такое? Если существует, Жак был уверен, что это оно. Он переставлял ноги и мысленно повторял: Будь они все прокляты. Офицеры - клятые куски дерьма. Курбис, Мессьер, Курбе, Ней - все они. Они отдавали приказы и делали вид, что сочувствуют, но в конечном итоге это не они корпели в жару на половинном пайке. Офицеры, наверняка не ограничивались одним лишь половинным пайком. Вероятной всего, они воровали еду, чтобы в конце дня устроить себе настоящий пир. Это было несправедливо по отношению к ним, и Жак это понимал. Офицеры точно так же страдали от половинного пайка, как и рядовые. Это ничуть не утихомирило злобу Жака. Будь они все прокляты. Он перевалил через хребет. Перед ним тут же открылся пейзаж, и со своего наблюдательного пункта он увидел вдали большой город, окруженный стеной. Жак тут же очувствовался. Он моргнул, прогоняя туман в голове. Это должно быть оно. Это была их цель. Они добрались. Жак рассмеялся.

***

Ситуация в Италике складывалась не лучшим образом для принцессы Пины Ко Лады. Она прибыла в город всего несколько дней назад, посланная отцом как разведчица, чтобы разузнать как можно больше, о потусторонней армии. Пина отправилась с небольшой свитой своих рыцарей, остальные члены её ордена должны были собираться еще несколько дней, и она должна была обнаружить вражескую армию. Иномирцы, Синие Мундиры, подумала она, скривившись, вместо этого нашли её первыми. Пина отправилась в Италику лишь для того, чтобы пополнить запасы провизии и выслушать слухи, но всего через несколько часов после её прибытия Синие Мундиры двинулись к городу и осадили его. Они двигались гораздо быстрее, чем ожидалось, и Италика не была подготовлена к осаде. В городе оставалось всего пять сотен профессиональных солдат - остатки легиона легата Тиберия. Сам Тиберий был мертв или пропал без вести, а тот, кто командовал остатками, чинил массовые зверства по всей стране, сжигая и вырезая деревни, чтобы лишить Синих Мундиров снабжения. Этот человек теперь находился в темнице Италики по приказу Пины, но ущерб уже был нанесен. Арест этого человек поставил Пину в неловкое положение. Этим она утвердила себя в роли правительницы города, находившегося в осаде. Клан Формал, традиционная правящая семья города, была низведена до одиннадцатилетней девочки, и, устранив единственного военачальника, Пина невольно переложила бремя власти на свои плечи. Это был её первый опыт командования, настоящего командования, а не какой-то мелкой стычки с бандитами или организации парада. И она намеревалась добиться успеха. Пятьсот легионеров было недостаточно, чтобы удержать город, поэтому было спешно собрано разношерстное ополчение. У них были самодельные копья, старые арбалеты и всего один день обучения. Она считала, что это не имело значения. Враг не посмеет попытаться взобраться на стены Италики без осадных башен, на строительство которых ушло бы много дней. К тому времени рыцари ордена Розы прибудут на подкрепление в город, и они смогут отразить любые атаки. Она была права: враг не попытался взобраться на стены Италики. Он предпочел стереть их с лица земли. Весь город проснулся, когда магия Синих Мундиров начала превращать части стены в щебень. Они использовали железные и бронзовые трубы, извергающие огонь и дым, чтобы пробить камни защищающие Италику. То, на что катапульта потратила бы недели, их магия сделала за один день. Теперь в стенах Италики было две огромные дыры, и разношерстный гарнизон Пины оказался беззащитен перед атакой армии, превосходящей его по численности в шесть раз. Их магия пугала Пину, она была готова это признать. С таким могущественным колдовством она никогда не сталкивалась. Но ситуация была не совсем безнадежной. До прихода Ордена Рыцарей Пылающей Розы оставалось не больше недели. Это был её личный орден элитных женщин-рыцарей, и они могли переломить ход битвы. Она могла бы тайно провести их в город, и тогда Италика смогла бы сдерживать нападавших, пока её отец не соберет легион на помощь. Им просто нужно было продержаться неделю. Проломы, пробитые Синими Мундирами в стенах, создавали естественные узкие проходы. Она сосредоточит там свое ополчение и оставит профессиональных солдат в резерве. Если какой-то участок окажется близок к прорыву, она сможет направить резерв на его стабилизацию. Но если этого будет недостаточно... — Принцесса, — прервал её размышления голос Грея Ко Альдо. — тебе следует отдохнуть перед битвой. Она покачала головой. — Слишком много дел. Мне нужно присматривать за... — Отдыхай. — приказал он. — Изнурение себя перед началом битвы никому не поможет. Пина помедлила, но все таки согласилась. — Разбуди меня, в случае чего. — потребовала она. — Разумеется, принцесса. Пина ушла поспать на несколько часов. Приближалась ночь, и она сомневалась, что во время отдыха что-то произойдет. Завтра начнется настоящая битва. Выстоять одну неделю.