Глава 8. Лея Торрес.

Прошло четыре дня. Всего четыре — если смотреть на календарь, где цифры меняются спокойно, равнодушно, будто у времени нет ни совести, ни памяти. Но для тех, кто остался в Elite Way, эти четыре дня растянулись так, словно между каждым рассветом и каждой ночью пролегала отдельная жизнь. Четыре утра начинались одинаково: с холодного кофе, который никто не успевал выпить горячим; с телефонов, лежащих экранами вверх; с тишины, в которой любое уведомление заставляло сердце сначала взлетать, а потом падать ещё ниже. Четыре дня прошли в объявлениях, звонках, вопросах, пустых ответах и чужих лицах, сочувственно качавших головами. Четыре вечера — когда свет в окнах общежития тускнел раньше, чем солнце касалось горизонта. Четыре ночи — без сна, без нормального дыхания, без уверенности, что утро принесёт хоть что-нибудь, кроме нового разочарования. Общежитие притихло. Не замолчало совсем — Elite Way не умел молчать. Где-то всё равно хлопали двери, в столовой звенели приборы, первокурсники шептались в углах, кто-то включал музыку слишком громко и тут же выключал, поймав на себе чужой взгляд. Но общий звук колледжа изменился. В нём появилась осторожность, почти вина. Как будто каждый боялся громким смехом оскорбить тех, кто сейчас не мог смеяться. В коридорах ходили тише. У лестницы больше не собирались обычные компании. На доске объявлений, рядом с расписанием репетиций и списками факультативов, висела фотография светловолосой девушки. На снимке она улыбалась не своей идеальной улыбкой Колуччи, а чуть растерянно, будто её застали в момент, когда она на секунду забыла, как нужно держать лицо. Под фотографией крупными буквами было написано: пропала. Некоторые не могли смотреть на это слово. Другие, наоборот, задерживались у объявления слишком долго, будто если достаточно пристально вглядываться в снимок, девушка на нём вдруг моргнёт, усмехнётся и скажет, что всё это слишком драматично даже для Elite Way. Но бумага оставалась бумагой. Улыбка — застывшей. А слово под фотографией с каждым днём становилось тяжелее. Комната Мии была закрыта. Дверь стояла в конце коридора, такая же белая, как все остальные, но за эти дни она превратилась в границу. Никто не решался войти без необходимости. Никто не смеялся рядом. Никто не прислонялся к стене напротив. Даже самые любопытные обходили это место чуть быстрее, опуская глаза, будто закрытая дверь могла обвинить их в чужом бездействии. Ключ лежал у Мариссы. Рыжеволосая девушка носила его в кармане. Каждый день — по несколько раз — доставала, сжимала в ладони, чувствовала зубцы, холодный металл, знакомую тяжесть. Подходила к двери, стояла перед ней и не поворачивала замок. Ей казалось: если открыть, станет окончательно ясно, что Мии там нет. А пока дверь закрыта, можно было обманывать себя ещё секунду. Можно было представить, что за ней кто-то спит, уткнувшись лицом в подушку. Что на столе разбросаны блески для губ, что на кровати валяются тетради, что хозяйка комнаты сейчас проснётся, выйдет, раздражённо поправит волосы и скажет: — Почему вы все смотрите на меня так, будто я умерла? Марисса почти слышала этот голос. И именно поэтому не открывала. На четвёртое утро она всё-таки пришла. В коридоре было пусто. Утренний свет ложился на пол серыми полосами. Где-то далеко гудел бойлер, за стеной кто-то кашлянул, потом снова стало тихо. Рыжеволосая остановилась у двери и долго смотрела на замочную скважину, будто та могла дать ответ. — Я вхожу, — прошептала она. — И если ты сейчас выскочишь из шкафа и скажешь, что это была тупая шутка, я правда тебя убью. Никто не ответил. Ключ вошёл в замок слишком легко. Щелчок прозвучал громко, почти неприлично. Дверь открылась. Комната встретила её неподвижностью. Первым был запах: духи, которые всё ещё держались у зеркала; бумага; лёгкая пыль; ткань; то неуловимое, что остаётся после человека и исчезает последним. Запах чужой жизни, остановленной на полуслове. Андраде вошла медленно, словно боялась наступить на что-то важное. Покрывало было ровным. Слишком ровным. У Мии никогда не получалось оставлять кровать такой идеальной, если только она специально не хотела что-то доказать. На тумбочке лежала раскрытая книга, заложенная билетом на концерт. Тот самый концерт, куда они собирались пойти вместе, потом поссорились из-за какой-то глупости, потом помирились, потом снова перенесли. — Мы же должны были сходить, — сказала Марисса тихо. — Ты обещала, что в этот раз не будешь опаздывать три часа. Голос дрогнул, и она тут же сжала губы, будто могла затолкать слабость обратно. У зеркала стояла щётка. В зубцах застряла тонкая светлая прядь. Рядом — флакон духов, помада, маленькая коробочка с серьгами. На спинке стула висела блузка, которую блондинка надевала на последнюю репетицию. Всё было на своих местах. Слишком на своих. На комоде стояла рамка с фотографией. Две девушки — почти одного возраста, обе слишком красивые и слишком упрямые, — корчили рожицы в камеру. Мия обнимала Мариссу за шею, та делала вид, что пытается вырваться, но улыбка выдавала её с головой. В тот день они поссорились утром, помирились после обеда, вечером пели вместе, а ночью ели мороженое прямо из коробки и клялись никогда больше не воевать из-за мальчиков. Стекло треснуло. Тонкая паутинка прошла между их лицами, словно кто-то аккуратно разделил их прямо внутри воспоминания. Марисса взяла рамку в руки. — Нет, — выдохнула она. — Так не пойдёт. Она провела пальцем по трещине, но не стала убирать стекло. Не смогла. В этой уродливой линии было что-то слишком честное. Их жизнь тоже треснула посередине. И никто пока не знал, можно ли это склеить. Рыжая села на пол у кровати. Сначала просто сидела, обняв рамку. Потом тихо сказала: — Ты не имела права. Слышишь? Не имела. Я понимаю, тебе было больно. Я понимаю, ты устала. Я понимаю даже то, что ты хотела сбежать от всех нас. Но от меня? Вот так? Письмом? Она резко вытерла щёку ладонью. — Я бы пошла за тобой. Ты знала. Даже если бы ты сказала: «Мари, я хочу исчезнуть», я бы ответила: «Хорошо, только возьми меня с собой, идиотка». А ты решила за нас обеих. Комната молчала. Марисса закрыла глаза, и сразу вернулась та ночь: пустая постель, выключенный телефон, письма, слова, которые нельзя развидеть, просьба не искать, слишком аккуратные вещи, слишком ровная тишина. И вопрос, который с каждым днём становился страшнее: а если Мия действительно не хочет, чтобы её нашли? Не потому что не любит. Не потому что забыла. А потому что рядом с ними ей было больнее, чем одной. Марисса сжала рамку так крепко, что под пальцами снова хрустнуло стекло. — Всё равно, — сказала она сквозь зубы. — Всё равно найду. Потом будешь ненавидеть меня сколько хочешь. Она посидела ещё немного, потом поставила фотографию обратно. Не стала стирать пыль, не стала поправлять покрывало, не стала складывать вещи. Впервые за все эти дни ей показалось неправильным трогать комнату так, будто хозяйка уже не вернётся. Пусть всё остаётся. Пусть ждёт. Пусть эта нелепая, страшная аккуратность будет не концом, а паузой. У двери рыжеволосая задержалась. — Только вернись, — сказала она уже тише. — Я даже не буду орать сразу. Минут пять. И вышла, заперев комнату так осторожно, будто внутри всё ещё кто-то спал. … Пабло тоже не спал. Днём он держался на движении. С утра — полиция. Потом клиники. Потом звонки знакомым. Потом охрана. Потом разговор с администрацией. Потом снова полиция, где ему вежливо объясняли, что взрослые процедуры требуют времени, а он каждый раз едва удерживался, чтобы не перевернуть стол. — Времени у нас нет, — повторял Бустаманте. — Вы понимаете? Нет. К вечеру у него садился голос. Лицо становилось каменным. Глаза — красными. Но он всё равно проверял новые районы, новые номера, новые слухи. Когда кто-то говорил: «Похожую девушку видели у станции», он ехал. Когда сообщали: «В клинику поступила блондинка без документов», он ехал. Когда оказывалось, что это не она, возвращался молча. И это молчание пугало остальных сильнее, чем если бы он кричал. Ночью всё было хуже. Ночью не было задач. Только телефон. Он сидел у окна в своей комнате и смотрел в чат, где последнее реальное сообщение от Мии казалось теперь артефактом из прошлой жизни. «Ты опять забыл тетрадь у меня. И нет, я не твоя секретарша, Бустаманте». Он помнил, как усмехнулся тогда и ответил: «А я думал, ты мечтаешь заботиться обо мне». Она написала: «Мечтай тише». Теперь он перечитывал это как доказательство того, что когда-то всё ещё было легко. Не просто, нет. У них никогда не было просто. Но живо. Она отвечала. Злилась. Дразнила. Была где-то рядом, в пределах одного коридора, одной репетиции, одного случайного взгляда. Он набрал новое сообщение. «Если ты жива — напиши хоть точку». Стер. «Если ты злишься — злись. Только не молчи». Стер. «Я не знаю, что сделал не так, но исправлю». Стер. Потому что знал: дело не только в нём. И именно это бесило сильнее. Нельзя исправить то, что ломалось годами, одним правильным признанием. Нельзя прийти слишком поздно, сказать «я рядом» — и ждать, что человек, который уже ушёл в темноту, сразу поверит. Наконец он написал: «Если тебе больно — я хочу быть рядом. Не спасать. Не заставлять вернуться. Просто рядом». Отправил. Галочка не появилась. Телефон Мии остался в комнате. Он знал это. И всё равно смотрел на экран так, будто техника могла вдруг нарушить собственные законы ради него. Ближе к рассвету парень вышел на крышу. Там, над колледжем, воздух был холоднее. Внизу спал кампус, редкие окна ещё светились — кто-то тоже не мог уснуть. Далеко за деревьями мерцал город. Огромный, равнодушный, полный улиц, где могла быть она. На этой крыше они когда-то сидели втроём: он, Мия и Марисса. Рыжая спорила, что лучшая песня та, под которую можно орать в машине. Блондинка утверждала, что музыка должна «оставлять после себя послевкусие». Он тогда сказал, что после их споров у него остаётся только мигрень. Мия смеялась так, что запрокинула голову. Пабло сел на край парапета и посмотрел на небо. — Если ты где-то, — сказал он тихо, — дай мне знак. Небо было неподвижным. — Хоть какой-нибудь, Колуччи. Я не прошу чудо. Просто… ну не знаю. Ветер. Свет. Что угодно. Ответом стал мелкий дождь. Капли осели на волосах, на ресницах, на рукавах куртки. Бустаманте коротко рассмеялся, но смех получился таким горьким, что почти сразу оборвался. — Конечно, — пробормотал он. — Ты бы и знак дала так, чтобы я выглядел идиотом. Он остался сидеть под дождём до утра. … Николас не позволял себе разваливаться. Кто-то должен был держать всех на ногах. Кто-то должен был составлять списки, проверять районы, обзванивать больницы, отвечать на сообщения волонтёров, сортировать ложные сигналы, успокаивать родителей, сдерживать Пабло, следить, чтобы Марисса хотя бы иногда ела. Он взял на себя эту роль без обсуждений — так, словно если занять руки делом, страх не доберётся до горла. — Ты вообще спишь? — спросил Хоакин на третий день, когда Нико уже второй час сверял адреса аптек возле старой станции. — Спал в прошлый четверг, — ответил тот, не поднимая головы. — Хорошее было время. — Это не смешно. — Тогда не смейся. Хоакин хотел возразить, но промолчал. Потому что Николас выглядел так, будто держится на одной упрямой мысли: пока он занят, она не потеряна окончательно. Вечерами парень уходил в актовый зал. Там пахло пылью, деревом и старым электричеством. На сцене всё ещё стояли микрофоны после репетиции, которую они так и не продолжили. Кабели были свернуты не до конца. На краю сцены лежала забытая бутылка воды. Всё выглядело так, будто группа вышла на перерыв и вот-вот вернётся. Нико садился за пианино. Клавиши были чуть расстроены, но он играл. Одну и ту же мелодию. Сначала тихо, почти не нажимая. Потом увереннее. Потом снова сбиваясь, потому что внутри поднималось что-то, что не давало довести фразу до конца. Эта мелодия родилась не как песня. Скорее как вопрос. Ноты поднимались, искали ответ, не находили, возвращались ниже. В ней не было эффектности. Только растерянность. — Мы все думали, что помогаем, — сказал он однажды пустому залу. — А на самом деле каждый слышал только себя. Он вспомнил Мию на последней репетиции. Как она пела. Как все потом говорили, что голос звучал сильнее, взрослее, честнее. Никто не подумал: может быть, это не сила. Может быть, это человек прощается через песню, потому что словами уже не может. Николас опустил руки на клавиши. Звук вышел тяжёлым, неправильным. — Прости, — сказал он в темноту. Ответом стал короткий электрический треск в колонке. Почти как вздох.

***

К утру четвёртого дня колледж будто замер окончательно. Даже преподаватели говорили тише. Уроки проходили формально. Кто-то читал тему, кто-то делал вид, что записывает, но в каждом классе была одна и та же напряжённость: любой стук в дверь заставлял всех поднимать головы. Соня приехала в середине утра. Без водителя. Без предупреждения. В светлом пальто, застёгнутом неровно, с волосами, собранными кое-как. Женщина, всегда умевшая выглядеть эффектно даже в хаосе, теперь выглядела просто матерью, которая четыре дня не могла нормально дышать. Марисса увидела её у лестницы и сразу поняла, куда та идёт. — Я с вами, — сказала рыжая. Соня кивнула. Они молча поднялись на второй этаж. У двери комнаты женщина остановилась и протянула руку. Марисса вложила ключ ей в ладонь. На секунду пальцы Сони накрыли её пальцы. — Ты не виновата, — сказала она. Рыжеволосая резко отвела взгляд. — Не надо. — Я знаю это выражение лица, — тихо продолжила Соня. — Я сама с ним живу. Дверь открылась. Женщина вошла первой. Она не стала сразу осматривать вещи. Просто стояла посреди комнаты и дышала. Медленно, глубоко, будто боялась, что запах дочери исчезнет, если вдохнуть слишком резко. Потом прошла к кровати и села. Рука легла на покрывало. — Когда она была маленькой, — сказала Соня негромко, — она засыпала только если держала в руке что-то блестящее. Заколку, браслет, пуговицу. Говорила, что так ловит свет. Рыжеволосая стояла у двери, сжимая локти. — Она и сейчас ловила, — ответила девушка. — Только не показывала. Соня подняла серебристую заколку с тумбочки. Ту самую, с крошечной трещиной у основания. Посмотрела на неё и впервые за четыре дня не заплакала. — Я должна верить, — произнесла женщина. — Потому что если перестану… она исчезнет по-настоящему. Марисса сделала шаг внутрь. — Мы ищем. Правда. Просто уже не знаем, куда дальше. Соня повернулась к ней. В её глазах была такая усталость, что рыжей вдруг стало страшно: взрослые тоже могут ломаться. Просто делают это тише. — Тогда ищите не место, — сказала Соня. — Ищите причину, почему она ушла. Иногда причина и есть карта. Эти слова повисли в комнате. Марисса нахмурилась. — Вы думаете, она сама дала нам путь? — Думаю, она оставила его в том, что писала. Мы читали адреса, а надо было читать боль. Женщина встала, аккуратно положила заколку на тумбочку и вышла. После неё в комнате остался запах дождя и духов. Марисса ещё долго смотрела на письмо, лежавшее в ящике стола. Потом впервые за эти дни подумала не «где ты?», а «от чего ты бежала так далеко?». И от этого вопроса стало страшнее, чем от всех карт города. … Вечером того же дня телефон Пабло завибрировал. Он был в репетиционной, где они временно устроили штаб. На стене висела карта города, на столе — распечатки, фотографии, списки звонков. Лукас дремал прямо над ноутбуком. Николас говорил по телефону с очередной клиникой. Хоакин просматривал записи с камеры у остановки. Марисса сидела на полу, сортируя объявления по районам. Бустаманте посмотрел на экран. Незнакомый номер. Сообщение: «Не ищите меня. Просто живите дальше». Он перестал слышать всё вокруг. Звук в комнате будто отодвинулся. Остался только экран, эти две строки и внезапный удар сердца. — Что? — спросила Марисса, заметив его лицо. Он молча протянул телефон. Рыжая прочитала. Потом ещё раз. Потом подняла на него глаза. — Это она? — Не знаю. — Но может быть? — Да. Слово прозвучало почти как спасение. Нико подошёл ближе, взял телефон, внимательно посмотрел на номер. — Можно попробовать отследить. Если это предоплаченная симка, будет сложно. — Отследи всё равно, — сказал Пабло. — Уже. Лукас проснулся, будто его ударили током, и потянулся к ноутбуку. — Перешли мне номер. Марисса села на стул, прижимая ладонь ко рту. — Она жива, — прошептала девушка. — Она сама написала. Значит, держит телефон. Значит, может ходить. Значит… Она не договорила. Потому что за надеждой тут же пришёл страх: если Мия жива и может писать, почему не возвращается? Пабло смотрел на сообщение, и в груди одновременно разгорались две вещи: облегчение и злость. — «Живите дальше», — повторил он глухо. — Она правда думает, что это так работает? Марисса тихо ответила: — Она не думает. Она просит. Это хуже. Мануэль, стоявший у карты, медленно повернулся. — Номер. — Нико уже проверяет. — Мне нужен номер, — повторил Агиррэ. — Я знаю человека, который может пробить неофициально. Пабло посмотрел на него с усталой жёсткостью. — Мы не будем загонять её как беглянку. — А я не собираюсь ждать, пока она снова окажется у какой-нибудь дороги без сознания. — Ты опять решаешь за неё. — А ты опять строишь из себя единственного, кто её понимает. Воздух в комнате мгновенно потяжелел. Марисса резко встала. — Если вы сейчас начнёте, я вас обоих выставлю за дверь. И мне плевать, кто из вас страдает красивее. Николас поднял руку, не отрывая взгляда от экрана. — Стоп. Есть привязка. Сигнал слабый, но сообщение ушло из южного сектора. Не точка, скорее зона. Старая линия маршрутов за промзоной. — Это рядом с автобусами до Сан-Анхеля, — сказал Лукас, уже проснувшийся окончательно. Пабло медленно повернул голову. — Сан-Анхель? — Маленький город у холмов, — пояснил Хоакин. — Достаточно далеко, чтобы затеряться. Достаточно близко, чтобы добраться без документов и лишних вопросов. Марисса сжала телефон в руке. — Значит, проверяем. — Сейчас? — спросил Лукас. — Нет, в следующей жизни, — отрезала рыжая. — Конечно, сейчас. Но Николас покачал головой. — Если бросимся туда вслепую, спугнём. Нам нужны камеры, маршруты, билеты, хоть что-то. Она уже поняла, что мы ищем. Если почувствует давление — исчезнет глубже. Пабло закрыл глаза на секунду. — Тогда работаем быстро. Но без шума. Мануэль кивнул. — Я подключу журналистов только точечно. Без публикаций. — И без грязи, — резко добавила Марисса. — Если хоть кто-то напишет, что она сбежала к любовнику или устроила спектакль… — Не напишет, — сказал Агиррэ. Рыжая посмотрела на него. — Ты не можешь это обещать. — Могу обещать, что если напишут, я найду того, кто слил. В его голосе впервые за много дней не было растерянности. Только холодная злость. … В другом конце города, в старой многоэтажке с облупившейся штукатуркой, Мия сидела на диване и смотрела на выключенный телефон, который дала ей пожилая женщина. — Написала? — спросила донья Эльвира с кухни. — Да. — Полегчало? Мия медленно повернула голову. — Нет. — Значит, написала правду. Женщина поставила на стол чашку чая и села напротив. Маленькая, сухонькая, с острыми глазами, она напоминала птицу, которая видела слишком много зим, чтобы удивляться чужим бедам. — Они будут искать сильнее, — сказала хозяйка квартиры. — Знаю. — Тогда зачем? Мия обхватила чашку ладонями. Тепло обожгло пальцы, но она не отдёрнула руки. — Потому что они должны знать, что я жива. — А вернуться? Ответа не было. В соседней квартире громко спорили две женщины. — Видела в газете? Та девочка из богатой семьи пропала. Наверное, сбежала к парню. — Да какие там парни. У них, у богатых, свои дурости. Может, наркотики. Мия зажмурилась. Каждое слово было ложью. И всё равно било. Ей хотелось выйти в коридор и сказать: я не сбежала к парню. Я не наркоманка. Я не капризная наследница, которой стало скучно. Я просто устала быть всем, кроме себя. Но ноги не двигались. Она осталась сидеть. Эльвира посмотрела на неё внимательно. — Чем больше молчишь, тем громче они будут придумывать за тебя. — Пусть. — Нельзя всё время прятаться за «пусть». Мия опустила взгляд. — Я не готова. Пожилая женщина не стала спорить. Только подтолкнула к ней чашку. — Тогда хотя бы ешь. Исчезать на пустой желудок — глупо. Впервые за день Мия почти улыбнулась. — Вы всегда так утешаете? — Когда хорошо отношусь — да. Когда плохо, вообще не кормлю. — Значит, мне повезло? — Не злоупотребляй этим словом. Жизнь любит проверять. Мия взяла чашку. Чай был слишком крепким, с мятой и чем-то горьким. Почти лекарство. Почти дом. — Почему вы мне помогаете? — спросила она после паузы. Эльвира пожала плечами. — Потому что однажды мне тоже помогли. И потому что ты вошла в автобус с лицом человека, который убежал от пожара, хотя вокруг никто не видел дыма. Мия долго молчала. — А если пожар был во мне? — Тогда тем более не стой на ветру без пальто. Это было сказано так сухо, что девушка неожиданно выдохнула почти смехом. Не весело. Но живо. И этого оказалось достаточно на несколько секунд. … Память пришла ночью. Старая квартира дышала сквозняками. За окном гудела машина, потом стихла. На диване было неудобно, свитер колол кожу, бок ещё болел после удара, но сон всё равно не шёл. Мия закрыла глаза — и увидела дом. Не тот, куда хотелось вернуться. Красивый дом Колуччи. Идеальные лестницы. Цветы в вазах. Тишина, в которой любой детский звук казался лишним. Франко проходил мимо с телефоном у уха. — Потом, принцесса. У папы звонок. Потом. Это слово сопровождало её детство. Потом поговорим. Потом посмотрю рисунок. Потом съездим вместе. Потом расскажешь. Маленькая девочка научилась не перебивать. Потом — не ждать. Комната матери пахла духами, пудрой и отсутствием. Марина оставила после себя слишком красивые вещи: шляпы, журналы, старые фотографии, блёстки на платье. Сначала Мия думала, что мама вернётся за ними. Потом поняла: люди иногда оставляют не вещи. Люди оставляют доказательства, что когда-то были. Ей было пять, когда Марина ушла. Сначала письма приходили. Потом открытки. Потом фотографии в журналах — где мать улыбалась рядом с другими людьми, в других странах, в другой жизни. Франко никогда не говорил плохо. Вообще почти не говорил. И молчание отца оказалось страшнее любой правды. Потом появилась Соня. И Марисса. Рыжеволосая девочка вошла в дом так, будто её туда не пригласили, а запустили разрушать чужие правила. — Привет, сестричка, — сказала она с наглой улыбкой. — Не называй меня так, — холодно ответила Мия. — А как? Кукла Барби? — А мне как тебя? Катастрофа на каблуках? Соня ахнула. Франко сделал вид, что не слышал. С этого дня дом стал полем боя. Марисса включала музыку на всю громкость, танцевала в гостиной, смеялась, разбрасывала вещи. Мия демонстративно закрывала дверь, училась, поправляла идеально уложенные волосы и говорила всем видом: меня это не касается. Но касалось. Потому что в рыжей было то, чего у блондинки не было: право быть живой без разрешения. Однажды они поссорились особенно громко. — Ты можешь хоть пять минут быть нормальной?! — сорвалась Мия. Марисса выключила музыку и посмотрела на неё так, будто впервые увидела не соперницу, а рану. — А ты можешь хоть раз быть живой? После этого они не разговаривали до утра. А утром под дверью лежала записка: «Прости. Я просто не умею быть такой, как ты». Мия тогда долго держала бумажку в руках. Потом впервые подумала: возможно, эта невозможная девчонка тоже прячется. Просто делает это громче. Следующее воспоминание — Elite Way. Белые стены. Гул голосов. Запах новых книг и дорогих духов. Новая форма. Новые правила. Новые войны. Марисса влилась в компанию сразу. Смеялась, спорила, заводила друзей и врагов с одинаковой лёгкостью. Мия держалась особняком, как будто дистанция могла защитить от боли. Потом появилась музыка. На сцене они вдруг стали слышать друг друга. Не словами. Дыханием. Ритмом. Пауза к паузе. Голос к голосу. Там, где в жизни они ссорились, песня заставляла их совпадать. И однажды после репетиции Марисса бросила: — Ты когда поёшь, почти нормальная. Мия ответила: — А ты когда молчишь, почти приятная. Они обе рассмеялись. Так началась их настоящая семья. Потом были Пабло и Мануэль. Один — огонь, дерзость, вызов, смех, который раздражал до дрожи. Другой — спокойствие, прямота, обещание, что не всё в мире обязательно должно ранить. Она выбрала безопасность. И долго думала, что это любовь. А потом безопасность треснула. Сабрина. Объяснения. Прощение, которое она произнесла слишком рано. Слова, сказанные не потому, что готова простить, а потому, что страшно потерять ещё одного человека. С тех пор Мия собирала себя по кускам и называла это зрелостью. Теперь, лёжа на чужом диване, она поняла: зрелостью это не было. Это было выживание. Она открыла глаза. У окна на полу лежал старый плакат с логотипом Rebelde Way. Эльвира нашла его в комиссионной лавке и принесла, сказав: — Похоже на вашу музыку. Не знаю почему. Мия взяла плакат, провела пальцами по выцветшим буквам. И впервые за много дней улыбнулась не потому, что надо, а потому что что-то внутри слабо откликнулось. — Может, ещё не всё потеряно, — прошептала она.

***

Поиски расширялись. Через неделю лицо Мии знали уже не только в колледже. Плакаты висели на остановках, у аптек, в кафе, на заборе возле парка, в переходах, у старой станции. На одних фотографиях она выглядела как наследница Колуччи — безупречная, яркая. На других — просто девочка, застигнутая врасплох, с живыми глазами и немного смущённой улыбкой. Марисса клеила объявления сама. Даже когда руки болели от клея. Даже когда бумага размокала под дождём. Даже когда прохожие проходили мимо, не глядя. — Давай передохнём, — сказал однажды Хоакин, забирая у неё пачку листов. — Вернёшь, — сухо ответила рыжая. — Ты не ела с утра. — Я ела. — Кофе не еда. — В моём состоянии — вполне. Он вздохнул. — Она бы наорала на тебя. Марисса остановилась. — Вот именно. Глаза блеснули, но слёзы не упали. — Поэтому я не могу остановиться. Если остановлюсь, станет тихо. А в тишине я слышу только её. Хоакин не стал спорить. Просто взял половину объявлений и начал клеить рядом. Пабло ездил по маршрутам. Старые станции. Автобусные остановки. Приюты. Дешёвые гостиницы. Клиники, где могли принять без документов. Он спрашивал, показывал фото, оставлял номер, ехал дальше. Иногда ему казалось, что город издевается. Похожая девушка — но не она. Светлые волосы — но другая. Джинсовая куртка — но не та. Один раз администратор дешёвого хостела сказал: — Да, была похожая. Только волосы тёмные. Бустаманте замер. — Когда? — Дня три назад. Или четыре. Не помню. — Куда ушла? Мужчина пожал плечами. — Я что, слежу за всеми девчонками? Пабло едва не ударил его. Нико вывел его на улицу. — Не так. — А как?! — сорвался брюнет. — Как, чёрт возьми, спокойно спрашивать, если она могла пройти здесь в двух шагах?! — Именно поэтому спокойно. Чтобы следующий человек нам ответил. Пабло отвернулся, стиснув зубы. — Я схожу с ума. — Все, — ответил Николас. — Просто по-разному. В штабе, который они устроили в маленьком кафе неподалёку от колледжа, пахло кофе, бумагой и усталостью. Мануэль сидел у окна с телефоном у уха. Перед ним лежали списки: журналисты, волонтёры, бывшие знакомые, люди, которые могли достать записи с камер, проверить билеты, узнать о неизвестных пациентках. — У тебя ведь остались связи? — говорил он тихо. На другом конце провода хрипло ответил журналист, которому Агиррэ когда-то помог со студенческим расследованием: — Остались. Но ты понимаешь, что будет? Девочка из семьи Колуччи. Пресса сожрёт историю. Они будут писать грязь, строить версии, выдумывать любовников, наркотики, похищения. Мануэль закрыл глаза. — Пусть. — Ты серьёзно? — Нет. Я в ужасе. Но если она где-то читает новости, если услышит своё имя, может, отзовётся. — А если наоборот спрячется глубже? Он молчал несколько секунд. — Тогда мы хотя бы будем знать, что она жива и умеет прятаться. Он отключился. Пабло ходил по комнате кругами. — Мы бегаем по одному и тому же кругу. Станция, больница, парк, объявления. Ноль. Просто ноль. Лукас, сидевший за ноутбуком, потёр глаза. — Не ноль. У нас есть сообщение, браслет, след с камеры у станции, выписка из клиники и повреждённые архивы. Это уже структура. — Структура чего? — Того, что кто-то помог ей исчезнуть. В комнате стало тихо. Марисса подняла голову. — Или кто-то воспользовался тем, что она хотела исчезнуть. Эту мысль никто не хотел произносить, но она уже жила с ними. Хоакин, до этого молча листавший распечатки, сказал: — Камеры у станции сбились не случайно. Логи вычищены. В клинике время выхода изменено. Кто-то вмешивался. — Кто? — спросил Нико. — Пока не знаю. — Тогда зачем говоришь? — Потому что это меняет всё. Мы искали Мию как человека, который сбежал. А надо искать цепочку людей, которым было выгодно, чтобы её не нашли. Пабло остановился. — Ты думаешь, её похитили? — Думаю, она ушла сама. А дальше что-то пошло не так. Марисса сжала кулаки. — Если кто-то её тронул… — Сначала найдём, — перебил Хоакин. — Потом будем мстить. Рыжая посмотрела на него. — Обещаешь? — Да. И впервые за все дни в его голосе не было мягкости. … Марисса перестала рисовать сердечки в тетрадях. Раньше она заполняла поля именами, стрелками, глупыми рожицами, обрывками песен. Теперь на стене у кровати появлялись точки. Маленькие. Чёрные. Аккуратные. … День третий. День четвёртый. День пятый. … Каждая точка — как удар сердца. … Хоакин однажды вошёл без стука и застал её с маркером в руке. — Что это? — Считаю. — Дни? — Нет. Сколько раз я не сказала ей нужное. Он подошёл ближе. Стена была испещрена точками, линиями, короткими словами: «позвонить», «не услышала», «комната», «письмо», «знак». — Так станет легче? — Нет. — Тогда зачем? Марисса повернулась. Лицо у неё было бледным, глаза сухими. — Если я перестану — будет тишина. — А тишина? Она улыбнулась пусто. — Тишина — это она. Хоакин не нашёл, что сказать. Тогда просто забрал маркер из её руки и поставил рядом одну точку. — Теперь не одна. Она посмотрела на него так, будто он сделал что-то большее, чем понял. — Ты не обязан. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что она была не только твоей. Марисса медленно опустилась на кровать. Несколько секунд молчала, а потом впервые за несколько дней позволила себе всхлипнуть так, будто внутри всё-таки что-то треснуло окончательно. Хоакин не обнял её сразу. Только сел рядом, плечом к плечу. И этого оказалось достаточно. … Браслет нашли на восьмой день. Позвонил уборщик из парка у северной трассы. Сказал, что видел объявление, а потом заметил у скамейки серебряную вещицу с буквами «М.К.». Через двадцать минут они уже были там. Дождь моросил мелко, упрямо. Парк был почти пустой. Детская площадка блестела мокрым пластиком. На остановке старого маршрута сорок три висел свежий плакат с фотографией Мии. Уборщик, сутулый мужчина в оранжевом жилете, держал пластиковый пакет. — Я не трогал руками, как в кино показывают, — неловко сказал он. — Только в пакет. Подумал, вдруг важно. Пабло взял пакет. Внутри лежал браслет. Серебряный. Тонкий. С маленькой гравировкой на внутренней стороне. М.К. Марисса почти сразу отвернулась. — Это её. — Уверена? — спросил Николас. — Соня подарила на шестнадцать. Я тогда сказала, что браслет скучный, а Мия три дня со мной не разговаривала. Пабло достал украшение. Металл был холодный, влажный, будто лежал под дождём недолго. — Где именно нашли? Уборщик показал на скамейку. — Вот здесь. Только странно. Трава вокруг примята не была. Следов почти нет. Будто его положили сверху. Аккуратно. Хоакин присел, осмотрел землю. — Он прав. Если бы браслет потеряли случайно, были бы следы. Особенно после дождя. — Значит, оставили, — сказал Пабло. — Она? — голос Мариссы прозвучал почти детским. — Или кто-то другой, — осторожно ответил Хоакин. Рыжая резко повернулась. — Не надо. — Я не могу не учитывать. — А я не могу думать, что кто-то таскает её вещи по городу, чтобы играть с нами! Пабло сжал браслет. — Это след. Первый настоящий след. Всё остальное потом. Он посмотрел на остановку. Старый маршрут сорок три шёл на южную окраину, потом к междугородним автобусам. Нико уже проверял расписание. — Отсюда можно было пересесть на линию до Сан-Анхеля. Хоакин поднял голову. — Маленький город у холмов? — Да. Пабло посмотрел на браслет в своей ладони. Внутри что-то щёлкнуло. Сан-Анхель. Название было незаметным. И именно поэтому страшно подходящим.

***

В Сан-Анхеле она называлась Леей Торрес. Сначала это имя казалось чужим настолько, что Мия не сразу отзывалась. Потом привыкла. Или заставила себя привыкнуть. Лея — коротко, просто, без фамилии, которая открывала двери и вешала на плечи чужие ожидания. Город жил медленно. Узкие улицы, булочная на углу, старики на лавочках, собаки, которые знали всех прохожих, мокрая земля после ночных дождей, дальний запах моря. Здесь никто не смотрел на неё как на Колуччи. Никто не ждал идеальной улыбки. Никто не спрашивал, где её отец, почему она пропала, кого любит и почему так устала. Дом, где она снимала комнату, был старый. На двери — номер три, написанный фломастером. Хозяйка, донья Эльвира, не задавала лишних вопросов. Сказала только: — Платить будешь раз в неделю. На кухне не курить. Если плачешь ночью — плачь тише, стены тонкие. Мия тогда впервые за несколько дней почти рассмеялась. — Я постараюсь. — Не старайся слишком. От этого люди и ломаются. Комната была маленькой: кровать, стол, стул, шкаф, окно на узкую улицу. Ночью слышно, как внизу проезжает последний автобус, как кто-то закрывает ставни, как капает вода из старой трубы. Сначала эта простота пугала. Потом стала успокаивать. В местной клинике она записалась как Лея Торрес, двадцать три года. — Вы выглядите моложе, — заметила администратор. — Мне часто говорят. — Документы? — Потеряла. Женщина посмотрела внимательнее, но ничего не сказала. В графе «причина обращения» Мия написала одно слово: бессонница. Психолог была молодой женщиной в очках, с мягким голосом и внимательными руками. Она не давила. Не требовала подробностей. Не спрашивала настоящее имя. — Вам здесь спокойно? — спросила она на втором приёме. Лея долго думала. — Тише, чем раньше. — Это не одно и то же. — Знаю. — Вы боитесь, что вас найдут? Пальцы на коленях сжались. — Да. — А хотите, чтобы нашли? Ответ застрял. За окном прошёл автобус. На секунду кабинет дрогнул от шума. — Не знаю, — сказала наконец девушка. — Иногда мне кажется, что да. Иногда — что если они войдут в дверь, я снова исчезну. Только уже внутри себя. Психолог сделала пометку. — Значит, пока задача не возвращаться и не прятаться. Задача — понять, где вы сами. Лея усмехнулась. — Звучит как название плохой песни. — Возможно. Но плохие песни иногда лучше запоминаются. В тот вечер Мия долго шла домой под дождём. Проходила мимо бакалейной лавки, над которой висела камера. Не заметила её. Думала о словах психолога. Где я сама? Она не знала. Но впервые вопрос не показался бесполезным.

***

Франко Колуччи не спал не потому, что искал дочь активнее всех. Он не спал потому, что остановка стала бы признанием. Каждое утро — кофе без сахара, звонки помощникам, встречи с детективами, обновления от полиции, новые заголовки. Перед камерами он говорил сдержанно, уверенно, почти безупречно. — Мы делаем всё возможное. Моя дочь не могла просто уйти. Я уверен, её кто-то ввёл в заблуждение или удерживает. Журналисты ловили каждое слово. Он выглядел как отец, сражающийся за ребёнка. Но в паузах между интервью, когда камеры гасли, лицо Франко менялось. Уверенность спадала, как плохо закреплённая маска. Оставался мужчина, который внезапно понял: все эти годы он знал о дочери меньше, чем о собственных деловых партнёрах. Он знал её расписание, оценки, размеры платьев, любимые бренды. Не знал, как давно она не спит. Не знал, что боится тишины. Не знал, сколько раз улыбалась ему, чтобы не расстраивать. Соня сказала ему вечером: — Перестань говорить «она не такая». Он поднял взгляд. — Что? — Ты всё время повторяешь журналистам: «Моя дочь не такая». А какая она, Франко? Ты знаешь? Он хотел ответить. Не смог. Соня стояла у окна. В руках — дневник, куда теперь записывала всё, что вспоминала о Мии, словно боялась потерять даже память. — Она ушла не за один день, — сказала женщина. — Она исчезала годами. Просто сначала это выглядело как воспитанность. Потом как усталость. Потом как взросление. А это была просьба о помощи, которую мы приняли за характер. Франко отвернулся. — Не надо. — Надо. Потому что если она вернётся, нам нельзя быть прежними. Это было самое страшное слово. Если. … В ночь после находки браслета Хоакин снова сидел за компьютером. Глаза горели от усталости. На столе — три пустые чашки кофе, пакет с чипсами, стопка распечаток. Лукас спал на диване, уронив руку на пол. Нико ушёл звонить по списку водителей. Пабло с Мариссой уехали к Соне показать браслет. На экране — архив камер вдоль южной трассы. Плохое качество. Сбои. Пропущенные минуты. Но одна запись с бакалейной лавки в Сан-Анхеле всё же открылась. Хоакин сначала почти пропустил кадр. Фигура появилась на секунду. Длинная куртка. Короткие каштановые волосы. Очки. Быстрый шаг. Он перемотал назад. Остановил. Увеличил. Изображение распалось на пиксели. Но была походка. Линия плеч. Манера чуть опускать голову, когда думает. Он почувствовал, как сердце ударило в грудь. — Нет, — прошептал он. — Не может быть. Увеличил ещё. На следующем кадре девушка повернулась боком. Свет из витрины лег на лицо. Не полностью. Но достаточно. Хоакин резко поднялся, стул отъехал назад и ударился о стену. Лукас проснулся. — Что? — Нашёл. — Что нашёл? — Её. — Где? Хоакин смотрел на экран, почти не моргая. — Сан-Анхель. Лукас вскочил, подбежал к монитору. — Волосы другие. — Да. — Очки. — Да. — Это может быть кто угодно. Хоакин покачал головой. — Нет. Это она. Он увеличил соседний кадр. На экране мелькнула рука девушки. На запястье — светлый след от браслета, которого уже не было. Лукас тихо выдохнул: — Она оставила браслет. — Или у неё его забрали. Оба замолчали. Потом Хоакин схватил телефон. … На крыше колледжа было холодно. Пабло сидел у парапета с картой на коленях. После браслета он не смог оставаться в комнате. Карта была испещрена отметками: красные — проверенные места, чёрные — тупики, синие — возможные маршруты. Южный сектор почти пустовал. Сан-Анхель. Название он обвёл ещё днём, сам не понимая почему. Маленький город. На отшибе. Достаточно далеко, чтобы исчезнуть. Достаточно близко, чтобы добраться без сложного плана. Телефон завибрировал. Хоакин: «Есть видео. Девушка под именем Лея Торрес. Сан-Анхель. Я почти уверен — это она». Пабло перестал дышать. Несколько секунд он просто смотрел на сообщение. Потом набрал: «Почти?» Ответ пришёл сразу: «На 90%. Но походка её. Лицо похоже. Браслета нет. Она жива». Слово «жива» ударило сильнее всего. Он закрыл глаза. Внутри что-то, сжатое все эти дни до боли, наконец дрогнуло. Не отпустило. Нет. Но двинулось. Пабло открыл общий чат. Пальцы почти не слушались. «Завтра выезжаем. Сан-Анхель. Кто со мной?» Первым ответил Хоакин: «Я. Записи трассы достану до утра». Потом Нико: «Я с вами». Лукас: «До конца». Марисса: «Даже не думай оставить меня здесь». Мануэль: «Еду». Пабло перечитал сообщения. Ветер поднялся внезапно. Подхватил лежавший рядом лист — письмо, которое он писал Мии и так и не отправил. Бумага закружилась в воздухе, перелетела через край крыши и ушла вниз, в темноту. Он не побежал за ней. Пусть летит. Пусть хоть что-то из его слов найдёт дорогу раньше него. Над городом появилась первая звезда — маленькая, почти незаметная, но настоящая. Пабло поднял взгляд. — Подожди меня, — сказал он тихо. — Только подожди.

***

В Сан-Анхеле в это же время Лея сидела на подоконнике в комнате номер три. За окном шёл дождь. Улица блестела, фонари отражались в лужах. Где-то вдалеке гудело море, хотя отсюда его почти не было видно. На столе лежал раскрытый блокнот. Страница была пустой, кроме одной строки: «Я не знаю, хочу ли, чтобы меня нашли». Она смотрела на эти слова уже полчаса. Потом взяла ручку и дописала: «Но, кажется, устала быть потерянной». Сердце кольнуло. Не больно. Живо. Она подняла голову к окну. Странное ощущение прошло по коже — как будто где-то далеко кто-то произнёс её имя не вслух, а внутри мира. Мия закрыла глаза. На секунду ей показалось, что она слышит гитару. Старую мелодию. Их мелодию. Она не знала, что в эту минуту в Буэнос-Айресе собираются в дорогу те, от кого она бежала и к кому всё равно оставила невидимую нить. Не знала, что Хоакин уже нашёл кадр. Не знала, что Марисса собирает сумку, бросая туда всё подряд: толстовку, фонарик, старую фотографию, тот самый маркер. Не знала, что Нико звонит знакомому водителю и просит машину на рассвет. Не знала, что Лукас скачивает записи камер на флешку. Не знала, что Мануэль стоит в тёмном коридоре общежития перед её дверью и наконец понимает: любовь — это не удержать любой ценой, а суметь прийти не с правами, а с просьбой. Не знала, что Пабло сидит на крыше и впервые за много дней не просто надеется, а знает, куда идти. Она только чувствовала: тишина вокруг изменилась. Стала не пустой. Ожидающей. Лея Торрес — девушка с чужим именем, короткими каштановыми волосами и сердцем, которое всё ещё отзывалось на прежние голоса, — закрыла блокнот. Потом тихо сказала в темноту: — Я ещё здесь. И сама испугалась того, как сильно хотела, чтобы кто-нибудь это услышал.