Глава 10. Чужое имя.

Раннее утро началось без цвета. Серый свет едва трогал крыши, мокрые платформы и стеклянные козырьки вокзала, когда поезд на Сан-Анхель наконец вырвался из города. Буэнос-Айрес отступал медленно, будто не хотел отпускать тех, кто ехал за последней надеждой. За окном тянулись стены, склады, редкие огни, пустые переезды, промокшие рекламные щиты, потом всё стало шире: поля, низкие дома, полосы тумана над землёй. Колёса стучали ровно, но в этом ритме не было спокойствия. Скорее отсчёт. Каждый удар металла по рельсам приближал их к месту, где могла быть Мия. Или её тень. После стольких дней даже тень казалась дорогой. В вагоне пахло сыростью, кофе из автомата, влажной тканью и бессонной ночью. Людей было немного: рабочий в старой куртке дремал у двери, женщина с ребёнком листала журнал, двое студентов тихо спорили о расписании, старик у окна читал газету, не замечая, что на соседних сиденьях происходит маленькая катастрофа, растянутая на несколько сердец. Их компания сидела почти вместе, но каждый будто внутри собственной клетки. Марисса у окна, с фотографией в кармане худи. Нико рядом с папкой маршрутов и термосом. Хоакин у прохода, как человек, который даже в дороге оценивает выходы и возможные угрозы. Лукас с камерой на коленях и ноутбуком в рюкзаке. Мануэль чуть дальше, на соседнем ряду, будто сам выбрал расстояние, чтобы не занимать место, которое ему уже не принадлежало. Пабло сидел напротив рыжеволосой, с письмом в кармане и взглядом, впившимся в окно. Блондин не включал музыку. Не смотрел в телефон каждые десять секунд, как Нико. Не проверял карту, как Хоакин. Просто смотрел на рельсы, уходящие назад, и держался так неподвижно, что это казалось опаснее любого срыва. На лице — тени бессонницы, на скулах — напряжение, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел старше. Не по годам даже — по боли. Марисса долго смотрела на его отражение в стекле, потом сухо сказала: — Ты так и будешь прожигать окно взглядом или всё-таки моргнёшь до Сан-Анхеля? Бустаманте не повернул головы. — Мешаю? — Нет. Просто если стекло треснет, проводник решит, что мы везём не горе, а оружие. Нико, не поднимая глаз от карты, пробормотал: — С нашим набором эмоций это почти одно и то же. Лукас тихо фыркнул, но смех сразу погас. На секунду в вагоне стало почти похоже на прежние поездки: колкость, ответ, короткий смешок, попытка выжить среди страха. Но лёгкость исчезла быстрее, чем успела появиться. Все снова вспомнили, куда едут. Мануэль, сидевший чуть в стороне, развернул смятую карту Сан-Анхеля. Бумага шуршала в пальцах, хотя маршрут давно был внесён в телефон. Он делал это не потому, что карта была нужна. Просто рукам требовалось занятие. — Мы ведь даже не уверены, что она там, — сказал Агиррэ наконец. Голос прозвучал негромко, осторожно. Не как возражение — как страх, которому нужно было дать форму. Пабло не ответил сразу. Смотрел на дорогу за окном, на серый рассвет, на поля, где туман лежал низко, как забытая ткань. — Это не случайность, — произнёс он через несколько секунд. — Браслет. Камера. Имя. Сан-Анхель. Слишком много совпадений. — Совпадения иногда бывают, — заметил Хоакин с прохода. — Не такие. Хоакин вытянул ноги, насколько позволял вагон, и провёл ладонью по лицу. — Мы уже были «почти уверены» минимум пять раз. Бустаманте наконец повернул голову. Голос остался низким, но в нём появилась сталь. — И что? Из-за этого перестать? — Я этого не сказал. — Тогда зачем говоришь? Хоакин посмотрел в окно. За стеклом туман растягивался по полям, как грязная вата. — Потому что кто-то должен помнить: если это снова окажется ложной зацепкой, Марисса не выдержит. Рыжеволосая резко повернулась. — Я здесь, вообще-то. — Именно поэтому говорю вслух. — Не надо решать, что я выдержу, а что нет. — Я не решаю. Я вижу. Она хотела ответить резко, привычно, колко. Но слова не вышли. Вместо этого Андраде отвернулась к окну и прижала лоб к холодному стеклу. — Если это ложная зацепка, — сказала она тихо, — я всё равно поеду на следующую. И на следующую. Пока не найду. В вагоне снова стало тихо. Мануэль сжал карту. — Иногда мне кажется, что она сама не хочет, чтобы её нашли. Пауза получилась тяжёлой. Это была не новая мысль, но каждый раз, когда кто-то произносил её вслух, становилось холоднее. Блондин ответил не сразу. — Может, и не хочет. Марисса закрыла глаза. — Тогда зачем мы едем? — Потому что я должен услышать это от неё, — ответил Пабло. — Не от сообщения. Не от чужого имени. Не от записи с камеры. От неё. Агиррэ повернул голову. — А если услышишь? Ответ был слишком страшным. Сказать «отпущу» — значит соврать. Сказать «не отпущу» — значит признать, что любовь легко превращается в клетку, если вовремя не остановиться. Бустаманте сжал пальцы на колене и посмотрел в проход, где чужие люди жили обычным утром. — Тогда буду думать, как не разрушить её ещё сильнее. Темноволосый юноша медленно кивнул. Впервые за всё утро между ними появилось что-то похожее не на мир, а на понимание. Нико открыл термос и деловито начал разливать кофе в пластиковые стаканчики. — Так. У нас впереди несколько часов дороги, общее нервное истощение, минимум два эмоционально нестабильных вокалиста, один человек с подозрительной склонностью к героизму, один технарь, который спал двадцать минут, и я. Предлагаю всем выпить кофе и не убивать друг друга до первой пересадки. — Я не вокалист, — сухо сказал Хоакин. — Ты эмоционально нестабилен без музыкального сопровождения. Это хуже. Лукас протянул руку за стаканчиком. — Мне двойной. — Тебе нельзя двойной, ты начнёшь видеть дополнительные камеры. — Если бы они реально существовали, мы бы нашли её раньше. Николас раздал кофе. Руки у него слегка дрожали, но он спрятал это шуткой: — Держите. Завтрак чемпионов и людей, которые делают вид, что знают, что делают. Марисса взяла стакан. — Мы не знаем. — Поэтому и едем, — ответил парень с термосом. … Поезд шёл дальше. Город остался позади окончательно. Поля сменялись редкими деревьями, промзоны — низкими домами, потом снова пустотой. Солнце пробивалось сквозь облака робко, бледно, без тепла. Время внутри вагона шло иначе: то ускорялось, когда кто-то проверял телефон, то замирало, когда связь пропадала. Каждый думал о своём. Хоакин вспоминал все моменты, когда обещал себе не ввязываться в чужие безнадёжные истории. И каждый раз нарушал обещание, если рядом оказывался кто-то, кто смотрел так, как сейчас смотрела Марисса: будто стоять на месте больнее, чем идти по битому стеклу. Мануэль думал о последнем разговоре. О том, как Мия говорила про отпускание. Как он кивнул, решив, что поступает правильно. Как дал ей уйти, потому что не хотел быть тем, кто снова удерживает. Теперь эта зрелость казалась трусостью. Он не хотел признавать это перед остальными. Но перед собой уже не мог лгать. Нико думал о музыке. О голосе, который звучал на репетиции так, будто уже прощался. О том, как все восхитились силой, но никто не услышал просьбу. Лукас думал о кадре. О пикселях. О том, как страшно строить надежду на размытом изображении и как ещё страшнее не строить ничего. А Пабло думал не о Мии Колуччи. Не о фамилии. Не о светлых волосах. Не о сцене. Не о том, кем она была для всех. Он думал о дыхании. О том, как однажды она уснула в репетиционной, сидя на полу у стены, потому что слишком устала, чтобы дойти до комнаты. Тогда он снял куртку и накрыл её плечи. Она не проснулась, только чуть глубже вдохнула, и этот тихий звук почему-то остался в памяти сильнее поцелуев. Сейчас ему нужно было услышать это снова. Не признание. Не объяснение. Не обещание вернуться. Просто убедиться, что она дышит.

***

Сан-Анхель утром был тише, чем Буэнос-Айрес. Здесь не было привычного городского напора. Не было машин, которые сигналят ещё до того, как загорается зелёный. Не было толп у переходов, студентов с кофе, громких продавцов газет. Город у холмов просыпался медленно: сначала открывалась булочная, потом женщина поливала цветы у окна, потом старик выкатывал на улицу ящик с апельсинами, потом где-то лениво лаяла собака. Комната номер три на втором этаже старого дома тоже проснулась не сразу. Лея сидела у окна, поджав ноги, с кружкой остывшего чая в руках. Комната была крошечной, чужой, с облупленной краской у подоконника и пятном на потолке, похожим на карту несуществующего острова. Но здесь не болело так, как в колледже. По крайней мере, не всегда. Тишина здесь имела вес и форму. Пыль на подоконнике. Тёплый воздух от батареи. Треснувшая кружка. Тонкий скрип половиц, когда Эльвира ходила на кухне. Далёкие голоса с улицы, приглушённые стенами. На столе лежала стопка листов. Плотная бумага, загнутые углы, чернила разных оттенков. Она писала каждый день — по рекомендации доктора Ромиро. Не письма, которые нужно отправить. Не признания, которые кто-то должен прочесть. Просто записи, чтобы не исчезнуть окончательно внутри себя. Верхний лист начинался вопросами: «Что я чувствую сегодня?» «Чего боюсь забыть?» «Что должна простить себе — но пока не могу?» На обороте другой страницы, написанной в три часа ночи неровным почерком, стояла фраза: «Я не исчезла. Я просто прячусь от самой себя». Лея провела пальцами по чернилам. Хотела бы стереть. Не смогла. Потому что это была правда. Она больше не выглядела как прежняя Мия. Волосы короткие, тёмно-каштановые — результат решения, принятого в ванной маленькой квартиры под шум воды и собственное глухое сердцебиение. Очки с прозрачными стёклами, купленные на рынке. Чужой свитер. Куртка на размер больше. Если не смотреть слишком внимательно, можно было пройти мимо. Если не знать, как она держит подбородок, когда старается не плакать. Если не знать глаза. Глаза изменить оказалось невозможно. Девушка с чужим именем смотрела в окно на улицу и чувствовала знакомое беспокойство. Оно появилось с самого утра — тонкое, почти невидимое. Не паника. Не страх. Скорее ощущение, будто воздух вокруг стал плотнее, будто что-то приближается. — Они ищут меня, — прошептала она. Комната не ответила. — Но не знают, кого. Эта мысль становилась всё острее с каждым днём. Они искали Мию Колуччи. Светловолосую, красивую, упрямую, слишком громкую в своей идеальности. Девочку с фотографий, с плакатов, с новостных заголовков. Но та Мия больше не существовала в прежнем виде. Или существовала где-то глубоко, как старая песня, которую боишься включить, потому что она разрушит всю защиту. Лея поставила кружку на подоконник. … Сегодня был приём у доктора Ромиро. Она не хотела идти. Именно поэтому знала: надо. Кабинет психолога находился на втором этаже небольшой частной клиники рядом с аптекой. На стенах — пастельные картины, на подоконнике — фикус, который выглядел так, будто терпел людей лучше, чем большинство людей терпели друг друга. В углу стоял старый вентилятор, не включённый из-за прохладного утра. Пахло кофе, бумагой и чем-то травяным. Доктор Тори Ромиро была молодой женщиной с тёмными волосами, собранными низко на затылке, и внимательными глазами. Она умела молчать так, что это не давило. Не все взрослые владели этим искусством. Лея сидела в кресле напротив, сцепив пальцы. — Вы сегодня напряжены, — заметила Тори. — Я всегда напряжена. — Сегодня иначе. — У вас профессиональная привычка замечать неприятное? — Иногда это называют работой. Лея почти улыбнулась. — Тогда да. Сегодня иначе. Доктор не потянулась сразу к блокноту. Просто ждала. Это раздражало и успокаивало одновременно. — Мне кажется, они близко, — сказала девушка наконец. — Кто? — Те, от кого я уехала. — Вы говорите «уехала», не «сбежала». Лея подняла глаза. — Вы снова заметили неприятное. — Вы сами выбираете слова. Я только слушаю. Пауза. За окном прошла женщина с корзиной, кто-то крикнул ей с другой стороны улицы. Сан-Анхель жил своей маленькой жизнью, не подозревая, что в этом кабинете кто-то заново учится называть собственную боль. — Я не хочу возвращаться, — сказала девушка. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Почему? Ответ долго не выходил. Сначала поднялся ком в горле. Потом — злость на себя за этот ком. Потом — усталость от вечной необходимости объяснять то, что внутри и так кричит. — Потому что там я снова стану ею, — произнесла Лея. — Мией. Колуччи. Девочкой, которая всегда знает, как улыбнуться, как одеться, как стоять, как ответить. Которой можно восхищаться, с которой можно спорить, которую можно любить, но только если она не разваливается на глазах. Тори молчала. — Там всё время нужно было быть сильной. Красивой. Уверенной. Даже когда я не могла встать с кровати, я красилась. Даже когда хотелось кричать, я говорила: «всё нормально». И все верили, потому что им так было удобнее. Она посмотрела в окно. — Даже Пабло. Он говорил: «Ты сильная. Ты справишься». А я не справлялась. Просто делала вид лучше, чем остальные. Имя прозвучало и повисло между ними. Тори мягко спросила: — Он важен? Лея усмехнулась. — Это слишком маленькое слово. — Тогда подберите своё. Девушка замолчала. Как назвать человека, рядом с которым легче дышать, но страшнее быть честной? Как назвать того, кто мог бы увидеть тебя настоящую, но ты сбежала раньше, чем позволила? Как назвать любовь, которая пришла не вовремя, когда внутри уже всё было слишком повреждено? — Он… — она сглотнула, — смотрел так, будто видел меня. Не образ. Не фамилию. Не красивую картинку. А меня. И это было хуже всего. — Почему? — Потому что если кто-то видит тебя настоящую, у него появляется шанс разочароваться. Доктор Ромиро чуть наклонила голову. — А если не разочаруется? Лея отвела взгляд. — Тогда мне придётся поверить, что меня можно любить без роли. А я не знаю, как с этим жить. Тишина после этих слов стала другой. Не пустой. Рабочей. Как пауза между аккордами, когда музыка ещё не закончилась. — Вы боитесь, что они найдут не ту девушку, которую ищут, — сказала психолог. — Да. — И что не примут ту, которую найдут. — Да. — А вы сами принимаете её? Лея открыла рот — и не ответила. Тори не стала давить. Сделала короткую запись в блокноте. — Иногда нужно позволить себе быть неузнанной, — сказала женщина. — Не навсегда. На время. Чтобы понять, что меняется, а что остаётся. Но есть разница между тем, чтобы взять паузу, и тем, чтобы исчезать так, что люди начинают жить только поисками. Лея напряглась. — Вы думаете, я эгоистка? — Я думаю, вы ранены. Раненые люди часто делают больно другим не потому, что не любят. А потому что у них нет сил держать чужую боль вместе со своей. Глаза защипало. — Я написала им, что жива. — Это был шаг. — Маленький. — Зато ваш. Девушка сжала рукава свитера в пальцах. — Если они приедут… — Что вы сделаете? — Не знаю. — Хотите план? Лея горько усмехнулась. — План? На встречу с прошлой жизнью? — Да. Иногда большие чувства легче пережить с маленькими правилами. — Какие правила? Тори загнула палец. — Первое: вы не обязаны выходить сразу. Второе: вы не обязаны объяснять всё за один разговор. Третье: вы можете сказать «стоп» в любой момент. Четвёртое: если решите поговорить, говорите не с толпой, а с одним человеком. Тем, кому сейчас безопаснее всего. Лея почти сразу подумала о Мариссе. Потом о Пабло. И испугалась обоих вариантов. — А если безопасного нет? — Тогда начните с окна, — сказала доктор. — Открыть окно проще, чем дверь. Эта фраза почему-то осталась с ней. … После приёма улица казалась шумнее, чем обычно. На самом деле Сан-Анхель был всё тем же: продавец выкладывал хлеб, мальчик тащил велосипед с пробитым колесом, две женщины спорили у аптеки, автобус гудел на повороте. Но Лея шла медленно, словно сквозь воду. Слова доктора звучали внутри. Начните с окна. Она не знала, готова ли открыть даже окно.

***

Поезд прибыл в Сан-Анхель ближе к полудню. Маленький вокзал встретил их влажным ветром, запахом кофе из уличного киоска и непривычной тишиной. После Буэнос-Айреса город казался почти нарисованным: низкие дома, старые вывески, мокрая плитка, холмы вдали, редкие машины, люди, которые смотрели на приезжих чуть дольше, чем в больших городах принято. Пабло вышел первым. На плечах рюкзак, в руке сложенная карта, в кармане — письмо. Светлые волосы растрепал ветер, и в этом беспорядке он выглядел не как парень со сцены, не как уверенный Бустаманте, а как человек, который приехал не победить, а не потерять окончательно. Марисса остановилась рядом, вдохнула воздух и поморщилась. — Слишком тихо. Нико поправил папку под мышкой. — Маленькие города такие. Сначала тихие, потом выясняется, что все всё знают, включая то, что ты ел на завтрак пять лет назад. — Значит, это нам подходит, — сказала Андраде. — Кто-то точно видел её. Лукас уже доставал камеру. — Начнём с лавки? — Сначала лавка, — подтвердил Хоакин. — Потом клиника. Потом район комнат у набережной. И без толпы. Двое спрашивают, остальные не светятся. — Мы приехали впятером плюс Мануэль, — сухо заметил Нико. — «Не светиться» у нас получается как у передвижного цирка с депрессией. Мануэль, вышедший последним, оглядел площадь перед вокзалом. — Он прав. Разойдёмся. Меньше давления. Пабло посмотрел на него. На секунду между ними снова возникло старое напряжение, но теперь оно уже не требовало немедленной драки. — Хорошо, — сказал блондин. — Марисса со мной в лавку. Нико и Лукас — к автобусной остановке, проверить маршруты. Хоакин и Мануэль — к клинике. Если что-то находите, не геройствуете. Сначала звоните. — Ты это себе тоже сказал? — спросила рыжеволосая. — В первую очередь. — Не верю. — И правильно. Андраде закатила глаза, но пошла рядом. … Лавка оказалась на углу узкой улицы, где пахло хлебом, мокрой штукатуркой и апельсинами. Над дверью звякнул колокольчик. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с острыми глазами и руками, привыкшими быстро считать мелочь. Она смерила приезжих взглядом ещё до того, как Пабло успел достать фотографию. — Туристы? — спросила продавщица. — Нет, — ответила Марисса. — Ищем человека. — Здесь все кого-то ищут, милая. — Но не все так плохо спали, как мы. Женщина прищурилась. Пабло положил на прилавок снимок Мии. Потом рядом — распечатку с камеры: девушка с короткими тёмно-каштановыми волосами, в очках, в длинной куртке. — Вы видели её? Продавщица посмотрела сначала на первое фото, потом на второе. Лицо не изменилось, но рука, державшая пакет с хлебом, замерла. — Светленькую — по телевизору видела. Богатая девочка. Пропала. — А вторую? — спросила Андраде. Пауза длилась чуть дольше, чем должна была. — Ходит тут одна. Чай берёт, хлеб, яблоки. Платит наличными. Вежливая. Тихая. Пабло почувствовал, как внутри что-то резко сжалось. — Когда была последний раз? — Вчера вечером. Может, сегодня придёт. Она часто к вечеру заходит. — Где живёт? Продавщица мгновенно закрылась. — Не знаю. Марисса подалась ближе. — Послушайте. Она ранена. Она была в больнице. Она пропала. Мы не журналисты и не собираемся тащить её за волосы домой. Нам нужно знать, что она в безопасности. Женщина долго смотрела на рыжеволосую. Потом перевела взгляд на Бустаманте. — А ты кто ей? Он не ожидал вопроса. Но ответил без паузы. — Человек, который слишком поздно понял, как сильно боится её потерять. Продавщица хмыкнула. — Красиво говоришь. Такие часто хуже всех. Марисса почти улыбнулась. — Вот. Хоть кто-то сразу понял. Пабло бросил на неё короткий взгляд. — Помогаешь? — Очень. Женщина за прилавком вздохнула. — Адресов я не даю. Но если придёт — скажу, что её искали. Только без полиции. Девочка у вас… напуганная. Не как преступница. Как птица, которая залетела в дом и бьётся о стекло. У блондина перехватило горло. — Передайте ей, что мы не будем её ловить. — Сами передавайте, если дождётесь. Когда они вышли из лавки, Марисса остановилась у стены и закрыла глаза. — Она здесь. — Да. — Не «может быть». Не «похожа». Здесь. Пабло смотрел на улицу. На аптеку. На остановку. На окна второго этажа напротив. Теперь каждый прохожий мог оказаться следом, каждый поворот — дверью к ней. — Мы должны быть осторожны, — сказала рыжеволосая. — Знаю. — Нет, не знаешь. Ты сейчас выглядишь так, будто готов бежать по всем улицам и кричать её имя. Он молчал. — Именно, — отрезала Андраде. — Не делай этого. Если она увидит охоту, исчезнет ещё глубже. — Я не охочусь. — Тогда докажи. Он закрыл глаза на секунду. — Хорошо. Ждём. — И дышим. — Не проси невозможного. — Просить невозможное — моя специализация. Солнце клонилось к вечеру, окрашивая стены в тёплую медь. После серого утра город вдруг стал почти красивым. Мокрая брусчатка блестела, витрины ловили последние лучи, ветер шевелил вывески.

***

После приёма у доктора Ромиро Лея шла медленно, словно слова психолога всё ещё держали её за плечи. «Начните с окна». «Вы не обязаны объяснять всё за один разговор». «Говорите с одним человеком». Правила звучали разумно, почти просто. Но тело не верило в простоту. Тело помнило фары, гравий, боль в боку и собственное имя, произнесённое в темноте чужими голосами, которые слишком много значили. На перекрёстке у автобусной остановки она замедлила шаг. Сначала заметила не лицо. Плечи. Сутулые, усталые. Знакомую линию шеи. Куртку, измятую после дороги. Руки в карманах. Голова опущена. Потом — листовка. Скомканная бумага в ладони. Та самая. С её фотографией. Мир сжался. Звуки ушли далеко. Машины двигались без шума. Голоса превратились в гул. Осталось только одно: Пабло сидел на скамейке автобусной остановки в Сан-Анхеле. Он был здесь. Не на экране. Не в памяти. Не в сообщениях, которые она не читала. Здесь. В нескольких шагах. Лея отступила в тень здания так быстро, что едва не задела плечом стену. Сердце ударило в горло. Пальцы мгновенно похолодели. Блондин выглядел старше. Всего за дни — старше. Уставший, небритый, с красными глазами. В руках крутил листовку, будто бумага могла стать картой, если смотреть достаточно долго. Он не видел её. Смотрел перед собой, но взгляд был не на дороге. Где-то глубже. Внутри. Она сделала один шаг вперёд. Потом остановилась. В памяти вспыхнул кабинет Тори. Вы не обязаны выходить сразу. Можно было позвать. Одно слово. — Пабло. Он бы поднял голову. Узнал бы? Сразу? Даже с тёмными волосами, очками, чужой курткой? Узнал бы глаза? Она почти хотела проверить. Бустаманте вдруг поднял голову, будто почувствовал. Повернулся не туда, но почти. Плечи напряглись. Лицо изменилось — на секунду в нём мелькнула та самая надежда, которая пугает сильнее отчаяния. Лея задержала дыхание. Ещё шаг — и он увидит. Ещё секунда — и всё изменится. Она не смогла. Не сейчас. Девушка отступила назад, в тень. — Прости, — прошептала. — Я не могу. И ушла в переулок почти бегом. … Пабло не был уверен, почему вдруг поднял голову. Словно воздух изменился. Словно где-то рядом прозвучала знакомая нота, слишком тихая для слуха, но не для тела. Он посмотрел в сторону лавки, потом к аптеке, потом на переулок. Ничего. Только женщина с корзиной, мальчишка на велосипеде, старик у газетного киоска. И всё же сердце билось так, будто он кого-то упустил. Марисса вышла из бакалейной лавки с пакетом воды и сухарей. — Что? — Не знаю. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака. — Может быть. Она резко огляделась. — Где? — Я сказал «может». — Не делай так. Он провёл рукой по светлым волосам. — Извини. Марисса села рядом. Несколько секунд оба смотрели на дорогу. — Продавщица сказала, Лея бывает здесь почти каждый вечер, — сказала девушка. — Покупает чай, хлеб и яблоки. Молчит. Платит наличными. Живёт где-то рядом, но адрес не знает. Пабло сжал листовку. — Она была здесь. — Да. — Совсем рядом. — Да. Это «да» было почти больнее неизвестности. Потому что теперь расстояние стало конкретным. Не сотни километров. Не мифический город. А несколько улиц. Несколько поворотов. Возможно, несколько минут. Нико подошёл к остановке, держа телефон. — Хоакин с Лукасом проверяют аптеку и клинику. Есть карточка Леи Торрес, но без адреса. Доктор Ромиро отказалась что-либо говорить. Сказала: медицинская тайна. — Значит, это точно она, — сказал блондин. — Или доктор просто хороший специалист. Марисса посмотрела на него. — Нико. — Да, я тоже думаю, что это она. Пабло встал. — Идём дальше. Андраде поймала его за рукав. — Не как охотники. Он посмотрел на неё. — Что? — Не так. Она не зверёк, которого мы выслеживаем. Если продавщица сказала, что она приходит вечером, давай просто останемся рядом. Без беготни. Без того, чтобы врываться в каждый дом. — А если она уйдёт? — А если увидит, что мы прочёсываем улицы, и убежит ещё дальше? Бустаманте стиснул зубы. Ненавидел, когда она права. — Хорошо, — сказал он. — Ждём. Николас выдохнул. — Наконец-то кто-то сказал слово, которое мы все ненавидим. … Вечер опускался на Сан-Анхель рано. Воздух становился густым, влажным, пах асфальтом, пылью и морем, хотя море было не у самой остановки. Фонарь над скамейкой мигал, потом загорался ровнее, заливая бетон золотистым светом. Машины проезжали редко. Город будто втягивал плечи, готовясь к ночи. Пабло сидел на той же скамейке. Остальные разошлись по точкам, но недалеко. Марисса — у лавки, делая вид, что выбирает жвачку уже двадцать минут. Нико — у газетного киоска. Хоакин и Лукас — на другой стороне улицы, возле закрытого магазина, где камера смотрела на перекрёсток. Мануэль, приехавший позже на машине, остался у обочины. Он не хотел появляться первым. Или не решился. В руках у блондина была листовка. На обратной стороне — его собственная надпись, сделанная ещё в колледже: «Не ищите». Он написал это не потому, что собирался послушаться. А потому что пытался понять, как эти слова звучат изнутри. Не ищите. Не требуйте. Не спасайте. Не любите так громко, когда я больше не выдерживаю звука. Он сжал бумагу. — Где ты? — выдохнул он. Фонарь тихо гудел над головой. … В нескольких шагах позади, в тени стены, остановилась фигура. Хрупкая. Куртка застёгнута до горла. Капюшон надвинут ниже. Очки. Тёмные волосы. Она стояла почти не дыша. Пабло не видел её. Но тело снова почувствовало что-то. Плечи напряглись. Он медленно поднял голову. Сердце Леи забилось так сильно, что стало больно. Он повернулся. Не прямо на неё. Почти. Ещё немного — и взгляд скользнул бы по лицу. По глазам. По тому единственному, что она не сумела спрятать. Она сделала шаг назад. Он встал. — Мия? Имя прозвучало тихо. Не уверенно. Но достаточно, чтобы мир остановился. Лея закрыла рот ладонью. Бустаманте замер. Услышал? Почувствовал? Увидел движение? Он сделал шаг вперёд. Она — назад. В этот момент мимо проехал автобус, закрыв её на секунду от света. Когда машина ушла, тень у стены была пустой. Пабло бросился через дорогу. — Мия! Марисса резко обернулась от лавки. Нико выронил газету. Хоакин выпрямился. — Что?! — крикнула рыжеволосая. Бустаманте добежал до переулка. Пусто. Только мокрая стена, мусорный бак, узкий проход между домами и ветер. Он остановился, тяжело дыша. На земле у стены лежал маленький листок. Не письмо. Не записка. Страница из блокнота, вырванная неровно. Возможно, выпала из кармана, когда она уходила. Пабло поднял её. На листе было написано: «Я не исчезла. Я просто прячусь от самой себя». Буквы дрожали. Он узнал почерк сразу. Марисса подбежала первой. — Что? Что там? Он молча протянул лист. Рыжеволосая прочитала, и лицо изменилось. Не облегчение. Не ужас. Понимание. — Она была здесь, — прошептала Андраде. Блондин смотрел в глубину переулка. — И слышала меня. Нико подошёл сзади, тихо, осторожно. — Значит, она рядом. — Нет, — сказал Пабло глухо. — Она была рядом. И снова ушла. Марисса сжала листок. — Но не далеко.

***

Лея бежала недолго. Бок заболел почти сразу. Старый ушиб напомнил о себе тупым ударом под рёбрами. Она свернула в соседнюю улицу, потом ещё раз, потом остановилась у стены, хватая воздух ртом. Имя всё ещё звучало в голове. Мия. Он сказал его так, будто не ругал. Не требовал. Не обвинял. Звал. Просто звал. Она закрыла глаза, прижимая ладонь к груди. — Не сейчас, — прошептала. — Не сейчас. Но голос внутри спросил: а когда? Когда она станет достаточно новой? Достаточно собранной? Достаточно сильной, чтобы не развалиться от одного взгляда? Когда перестанет бояться, что прежнее имя сотрёт всё, что она пытается вырастить под новым? До дома Эльвиры она дошла уже в темноте. Хозяйка сидела на кухне и чистила яблоко. — Видела их? — спросила пожилая женщина без предисловий. Лея застыла у двери. — Вы знали? — Маленький город, девочка. Когда пятеро чужаков с лицами похоронной процессии ходят по лавкам и показывают фото, это замечают все. Девушка прошла к столу и села. Руки дрожали. Эльвира поставила перед ней стакан воды. — Он звал тебя? Лея кивнула. — И ты убежала. Снова кивок. Пожилая женщина вздохнула. — Ну, хотя бы ноги работают. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Мия подняла глаза. В них стояли слёзы. — Я хотела выйти. Правда. Я почти… — Знаю. — Нет, вы не знаете. Он был так близко. Я могла просто сказать: «Я здесь». И всё. Всё бы закончилось. Эльвира покачала головой. — Нет. Тогда бы всё началось. Эта фраза заставила её замолчать. — Я не готова начинать. — Никто не готов. Начинают обычно в состоянии ужаса и неподходящей причёски. Сквозь слёзы Лея вдруг тихо рассмеялась. Смех вышел неровный, почти болезненный. — У меня правда неподходящая причёска. — Очень. Но это не главное. Эльвира положила перед ней яблочную дольку. — Слушай. Бежать можно от людей. От дома. От фамилии. От отца с прессой и мальчика с грустными глазами. Но от себя далеко не убежишь. Ты уже проверила. Лея взяла дольку, но не ела. — А если я выйду… и они захотят вернуть прежнюю меня? — Тогда скажешь нет. — А если не услышат? — Тогда скажешь громче. — А если я сама захочу вернуться? Эльвира улыбнулась мягче. — Тогда вернёшься. Но уже не как пленница. Как человек, который сам открыл дверь. За окном подул ветер. В старом доме что-то скрипнуло. Девушка посмотрела на свои руки. — Он сказал моё имя. — Какое? Пауза. — Настоящее. — И что ты почувствовала? Ответ пришёл не сразу. — Что оно всё ещё моё. На фасаде здания напротив автобусной остановки висел большой экран. Днём он показывал рекламу лекарств, новости местной администрации, прогноз погоды. Вечером, когда площадь пустела, яркий прямоугольник выглядел почти чужим — слишком громким для тихого Сан-Анхеля. … Лея вышла из дома позже, чем собиралась. Она не планировала возвращаться к остановке. Ноги сами привели. Возможно, хотелось убедиться, что он ушёл. Возможно — наоборот. Площадь была почти пустой. Фонарь мигал. Скамейка стояла пустая. На бетоне у её ножки темнело влажное пятно. Ветер гонял по асфальту обрывок газеты. Она остановилась напротив. Вот здесь он сидел. Вот здесь держал листовку. Вот здесь сказал её имя. Экран на фасаде вдруг вспыхнул. Громкая заставка новостей прорезала тишину. Поиски Мии Колуччи продолжаются. Новые сведения указывают на возможное пребывание девушки в Сан-Анхеле. Лея похолодела. На экране появилось лицо Пабло. Не запись у остановки — интервью. Видимо, местные журналисты поймали его днём. Он стоял на той же площади, уставший, с потемневшими глазами, но говорил спокойно. За его спиной виднелась Марисса, отвернувшаяся от камер. — Я не верю, что она просто ушла из нашей жизни, — говорил Бустаманте. — Но если она слышит меня… я хочу сказать только одно. Мы не приехали забирать тебя силой. Мы не приехали требовать объяснений. Мы просто хотим знать, что ты в безопасности. Лея сделала шаг ближе к экрану. Пальцы сжались на рукавах. Пабло продолжал: — Какое бы имя ты сейчас ни выбрала, какую бы версию себя ни пыталась построить… я приму. Мы примем. Только не оставайся одна с болью, которая чуть тебя не убила. Слёзы появились без предупреждения. Не красивые. Не драматичные. Просто потекли по щекам, горячие и злые. — Неправда, — прошептала она. — Ты не знаешь, сможешь ли. Но голос на экране был таким живым, таким настоящим, что спорить с ним становилось всё труднее. — Если хочешь, чтобы мы ушли, скажи. Я услышу. Но скажи сама. Не сообщением. Не чужим именем. Не тишиной. Лея закрыла рот ладонью. За спиной кто-то прошёл, но она не обернулась. На стене рядом с экраном был старый выключатель питания рекламного блока. Она не знала, можно ли его трогать. Просто протянула руку и нажала. Экран погас. Площадь снова погрузилась в темноту. Город задышал медленно, как до этого. Но внутри уже ничего не было прежним. — Я ещё не знаю, кем хочу быть, — сказала она в тишину. — Но должна стать этой кем-то… прежде чем ты снова меня увидишь. Она повернулась и пошла прочь. Не бегом. Медленно. Впервые — не убегая от него, а возвращаясь к себе. … Пабло стоял у окна дешёвой гостиницы, где они сняли две комнаты на ночь. Марисса сидела на кровати, держа в руках найденный листок. Нико лежал поверх покрывала и смотрел в потолок. Хоакин говорил по телефону с Лукасом в коридоре. Мануэль стоял у двери, словно не знал, имеет ли право войти глубже. — Она была в метре от меня, — сказал Бустаманте. Никто не ответил. — В метре. И я не увидел. Марисса подняла глаза. — Она не хотела, чтобы ты увидел. — Это должно утешить? — Нет. Это должно остановить тебя от самоуничтожения хотя бы на пять минут. Он сжал кулак. — Я назвал её по имени. Она убежала. Мануэль тихо сказал: — Значит, имя всё ещё больно. Пабло резко повернулся. — Спасибо за анализ. — Я не против тебя. — Правда? — Правда. Агиррэ вошёл в комнату и остановился у стены. — Если она строит себя заново, а мы ворвёмся туда с прежними ожиданиями, она снова исчезнет. Может, уже навсегда. Марисса закрыла глаза. — Я ненавижу, что ты прав. Нико сел. — Значит, меняем тактику. Не ищем адрес силой. Не устраиваем засаду. Оставляем ей возможность выйти самой. Пабло посмотрел на него. — И как? Хоакин вошёл из коридора. — Через то, что она услышит. Не новости. Не прессу. Не интервью. Её язык. — Музыка, — сказала Марисса. В комнате стало тихо. Пабло медленно повернулся к ней. — Что? — Она убежала от разговоров, но не от песен. Она всегда сначала слышала музыку, потом людей. Нико кивнул. — Завтра на площади есть маленькая сцена. Я видел афишу. Местный фестиваль. Можно договориться. — Ты предлагаешь устроить концерт? — спросил Мануэль. — Нет, — сказала Андраде. — Не концерт. Знак. Бустаманте долго молчал. Потом достал из кармана письмо, которое так и не отдал. — У меня есть текст. Нико посмотрел на него внимательно. — Тогда завтра не ищем её. — А что делаем? — спросил Лукас с порога. Марисса ответила: — Даём ей шанс найти нас. За окном Сан-Анхель окончательно погрузился в ночь. … Где-то в старом доме на соседней улице девушка с чужим именем сидела у окна и не знала, что утром город услышит песню, написанную не для Мии Колуччи и не для Леи Торрес. А для той, кто всё ещё пыталась понять, как зовут её сердце.